And make death proud to take us

(Imagine Dragons – Dream) Стоя у отворенного окна, открывающего вид на поднебесные владения Камелота и то, что таится за территорией города, я без надуманного умысла погружался в распростертые объятия дикой природы, только просыпающейся от ночной дремы, откидывая плотное пуховое одеяло тумана. Небо едва-едва звездилось последними огарками ночных свечей, вольно удаляясь за горизонт, чуть искрившийся предутренними лучами. Рыжевшие облака, словно потягиваясь, заполнялись объемом и легкостью, готовясь весь день парить над миром людей, подставляясь их восторженному взору. Серая дымка, будто мутная пелена, лоснилась по заснеженным корням деревьев, не торопясь переваливаясь через них массивными волнами, преследуемыми неминуемым зноем светила. Само солнце, едва ли отойдя от сумеречного сна, не спеша приоткрывало то одно веко, то другое, выпуская на свет пару-тройку лучиков, и снова отступало в тень, в призрачный сон. Ветер только-только поднимался, скоро сквозя меж оголенных ветвей леса, словно пробуждая и отрезвляя все еще не вышедшую из забытья флору; деревья же, точно бурча в ответ, подрагивали сучьями, едва уловимым скрипом отгоняя назойливые порывы, мешающие насладиться последней каплей спокойствия. Рябой наст блестел в предрассветном сиянии, неслышно потрескивая под задуванием ветра. Тишина, пользуясь всеобщей безмятежностью, пела свою прославленную песнь, призывающую дольше пребывать в этой неге, не нарушая ее господства. Было действительно тихо: так, как случается лишь непосредственно перед рассветом, когда рассудок еще чист от повседневной мишуры, обвешивающей извилины, отвлекая от столь дивного затишья, не давящего на мозг, как это случается в кипящем котле мирской суеты, а завораживающего, заставляя оставить все думы и бессмысленные внутренние дискуссии и медленно, точно в студеный рудник, войти в эту блаженную прострацию, толика за толикой заполняющей твой организм. Казалось, так изначально все и было задумано: оживающая природа и один единственный человек, удостоенный чести взирать на эту неописуемую картину, полную щемящей грудь свободы и убивающего восторга. Создавалось чувство, что бледная палитра красок, писавшая это полотно, - не более чем мираж, обман зрения, сговорившегося с воображением, и воссоздающего это чудо, подначивающее спуститься и окунуться с головой в эту необузданную бездну, зарождающуюся на холмах горных хребтов. Невозможно было бороться с этим распирающим грудь желанием, будто то же солнце, зреющее под ребрами и норовящее выскользнуть наружу, озарив все пространство лучезарным свечением, и, оставив все ,как есть, ринуться во двор замка, оседлать гнедого, что так и рвется на волю, в родную среду, и выпорхнуть за пределы дворца, в лес, где вихри кружат голову, где лихой ветер холодит нутро, остужая его разгоряченные порывы, где так хорошо, что кажется нереальным, где нет даже намека на мысль, пестрившую бы своей натужностью, где так легко, что возможно взлететь, где гуляет лишь туман да я… Было так непередаваемо мирно: так покорно и робко, что душа, не заломленная приходящим с пробуждением разумом, чинившим свои хитроумные неурядицы, мерно вдыхала не оскверненный воздух, позволяя себе думать, о чем вольно, и смеяться. И вправду смех незаметно подкрадывался к горлу, щекотя гортань, словно пером водя вверх-вниз, улыбка непроизвольно растекалась по лицу, а глаза сами собой слипались, впитывая ту усладу, царившую снаружи, позволяя растечься внутри вязким жидким оловом, обжигающим слизистую органов. Ты будто был погружен в студеную воду, заставляющую конечности коченеть и не подчиняться воле организма: голова работала исправно, душа трепетала, словно в небесах, лишь руки лениво, точно упитанные удавы, лежали вдоль и даже не намеревались предпринять каких-либо попыток изменить своего положения. Вода и в самом деле окутывала меня, точно невидимая капсула, фильтруя мысли, вымывая из них ненужную грязь, обволакивала тело, стирая с него тяжесть… Было так чудесно, что я не замечал ни довольно морозного ветра, проникающего в комнату освежающей волной, отображающейся на теле струйками мурашек и поднимающимися светлыми волосками на совершенно нагом теле, ни клубков пара, испускаемых через расширившиеся носовые пазухи, ни колышущихся блондинистых волос на голове, подгибающихся под ласковым дыханием улицы, мало-помалу распространявшимся по покоям синей наледью, оседавшей на всем пылившей порошей. Просто, широко открыв очи, я взирал на все, что сотворила природа, и то, что привнес в нее человек: два мира – такие самобытные, такие разнящиеся и противоречивые, противостоящие и уничтожающие друг друга, уверен, когда-нибудь они сойдутся лоб в лоб и настанет конец всему живому, но пока…все так дружно и до наивности мирно, что кажется, будто сама природа воспитала в себе этот небольшой городок, с коим играется, когда ей наскучивает собственная мощь. Так ведь и должно быть… А еще пахло розами: так ненавязчиво и живо, что я не мог перестать вдыхать это благовоние, позволяя тому заполнять полости в теле, внедряясь под кожу, в ногти, в корни волос, в глаза, затмевая взор и преображая раскинутый передо мной пейзаж несравненной прелестью. Тихо. Мирно. Хорошо. И столь прекрасно, что в привыкший к змеиным интригам за спиной и иллюзиям обмана рассудок вновь допустил мысль о нереальности происходящего, о ничтожной фантазии задыхающегося в мирской пустоте организма, вынужденного хотя бы в местах находить успокоение для своего неугомонного естества. Однако стоило мне вдохнуть поглубже, пропуская в легкие несколько больше живительного вещества, я распознал и терпкий аромат свежего снега, исходивший от моего тела прозрачными парами. Невыносимо родной, проникший в средний слой внешнего покрова и застревающий где-то в камерах сердца запах. Лианнин запах, перечеркивающий все жалкие попытки презренного подсознания отравить покой моей души, разогнав его нещадными порывами подозрений и неуверенности. *** Шорох простыней, послышавшийся сзади, только подкрепил мои доводы, однако потребовал закрыть окно и вернуться в постель, ибо и впрямь стало довольно зябко. Рамы, соприкоснувшись друг с другом, негромко треснули, ограждая обитель от поднимающихся вихрей грядущей вьюги. Стараясь как можно тише ступать по голым половицам, я прошлепал до кровати и, усевшись на матрас, продавив под собой, улегся на место, кое покинул около получаса назад. Лианна вновь поежилась, поведя плечом, точно надеясь угодить под спасающий покров одеяла, однако ее спинка, не защищенная от впущенного мной холода, так и осталась нагой, украшенной лишь гусиной кожей. Руки, согнутые в локтях и подложенные под голову, также переняли этот натуральный узор, а грудь, сжатая периной, чуть дрогнула, видимо чувствительно относясь к перепаду температуры. Святые Небеса, как же она была красива: так невинна, несмотря на свой развратный вид, открывающий наряд новорожденного младенца, так очаровательна, хотя была растрепанна и мечена, так молода, невзирая на заляпанную ее кровью белоснежную простынь, так буйна, несмотря на ее приоткрытый рот, ровно вдыхающий одинаковое количество воздуха, и столь свободна, хотя вся до последнего вздоха принадлежала мне. Нереально быть столь…столь невероятной: такой утонченной, элегантной, изысканной и в то же время незыблемо дикой, не подчиняющейся правилам общества, плюющей на все правила морали, являющейся в самый разгар вечера в покои подвыпившего принца и вынуждая взять себя, заранее зная, что стоит ей только заикнуться о последнем, как он уже предстанет перед ней, прикрываясь одной подушкой. Невозможная и от того безмерно любимая. Незаметно, дабы не потревожить лианнин и без того улетучивающийся сон, я перевернулся на живот, потянувшись ладонью к ее лицу, откинул всклоченный сквозняком локон с бледного лица, и, спустившись чуть ниже и подцепив подушечкой пальца край одеяла, накрыл девушку до плеч. Она, все-таки почувствовав мою заботу, приподняла правый уголок губы, благодарно выдыхая в мои, приближенные к ее рту, губы, вынуждая отозваться, поцеловав в тот самый уголок. Будь я проклят, однако я неволен под ее властью надо мной. Да прикажи она мне повеситься на перекладине собственной постели, я бы поддался ее прихоти! Шутка, естественно: во-первых, Лианна ни за что не отдала бы такого распоряжения – при всей изощренности своего ума она не желала мне смерти, скорее, наоборот, с радостью сама умирала в моих объятиях – ну а во-вторых, я бы не подчинился, ибо отдаю себе полный отчет, что ничто – ни чье-либо желание, ни кажущаяся безвыходной ситуация – повторяю, ничто не стоит твоей жизни. Ничто, потому что решаемо в этой жизни все. Как говорил один мой закадычный друг: «Смерть окончательна и подводит жуткий итог, в то время как жизнь полна неисчислимых возможностей». Черт. Я скучал по Ланселоту, его неугасаемому оптимизму и заговорческому взору. Стоило только возбудить в памяти эти слова, и вот он, лучший друг, такой же улыбающийся и дружелюбно усмехающийся, стоит перед глазами. Именно Ланселот привил мне идею, что как бы ты не устал и не хотел жить, нужно помнить о «белых» днях, когда ты был по-настоящему счастлив, ведь именно эти моменты оправдывают жизнь в целом. Именно этот парень объяснил мне в тяжелый четырнадцатый год жизни, что суицид никогда не решает проблемы – он создает лишь новые, но уже не тебе – ты теперь не более чем тощий труп, болтающийся тряпичной куклой, – а окружающим, кои убиваются, пытаясь представить, что было у тебя в голове, когда ты решался на страшнейшее из преступлений, что на сердце, когда ты помыслил о скручивании петельного узла, и что за миг до того, как грубая веревка врезалась в сонную артерию, и ты потерял сознание? Благодаря именно этому товарищу, я не могу вообразить, что на свете способно подтолкнуть человека к наложению рук на самого себя…Должно быть что-то хуже смерти. Скорей бы Ланселот вернулся. Кажется нелепым думать обо всем этом, глядя на любимую женщину, спящую в твоей постели после ночи, проведенной вместе. Я должен размышлять о будущем, и пусть оно уже предрешено: Лианна моя и никуда от меня не денется, я не допущу, чтобы нас разлучили – лучше уж лишиться всех материальных благ: трона и короны, коими мной так любит помыкать отец, роскоши и крыши над головой, на что покусились бы многие, отдав самое ценное, - чем остаться вновь одному. Не знаю, как по-вашему, но мне девятнадцати лет в золотой клетке хватило, так что уж лучше любимым сдохнуть в выгребной яме, чем брошенным на бархатной подушке. Так, стоп. Видимо, мой мозг действительно перенасытился воздухом, раз развлекает себя такими помыслами, граничащими с безумием. Наверное, у меня уже рефлекс выработался бросаться в крайности, рассчитывая, что делать, когда все полетит в Тартарары, когда еще все замечательно. Ну, серьезно, как бы все чудно не складывалось, я вечно продумываю ходы отступлений, чтобы если придется пятиться – делать это, глядя противнику в глаза; заготавливаю фразы для разговора с отцом, когда тот будет выяснять, способен ли мой мозг к какой-либо деятельности или просто занимает место в черепе; стремлюсь подготовить душу к неминуемой боли, когда только излечилась от болезни, терзавшей ее последние полтора месяца. Я становлюсь похожим на параноика, заглядывающим под каждую пылинку, дабы убедиться, что там не готовится какой заговор. Раньше в этом смысле было проще: решать проблемы по мере их поступления, доводя положение до точки кипения, а затем лелеять надежду, что все само собой разрешится – было легче импровизировать на ходу, и пускай в пяти из четырех случаев это ничем благоприятным не заканчивалось. - Сделайте лицо попроще, Ваше Высочество, будьте любезны, - еле слышно промычала Лианна, выводя меня из бесконечного лабиринта дум, копошащихся в его стенах. Старк из-под полуопущенных подрагивающих ресниц взирала на меня, расплываясь с благосклонной улыбке, отдающей ироническим подтоном. И только после ее нелестной фразы я взглянул на себя со стороны: не уложенные волосы, разрумянившееся лицо, приоткрытый рот с блуждающим по рядам зубов языком, потупленный взгляд, свидетельствующий об отрешенности мыслей от реалии – исходя из перечисленного, я нашел предложение миледи даже вполне заманчивым, поэтому поспешил сомкнуть челюсти и сфокусировать взор на девушке, тихо смеющейся себе под нос, невольно заразившись ее улыбкой. - Что? – Смущенно поинтересовалась Лианна, когда я, неожиданно приостановив охватившее нас веселье, потянулся ладонью к ее лицу и, прикусив верхнюю губу, коснулся пальцами ее щеки, перенявшей на себя неглубокие морщинки при этой чистой улыбке девушки. Не найдясь с ответом, я слегка тряхнул головой, отбрасывая очередное наваждение, и, приподнявшись на локтях, оказался лицом к лицу со Старк, все так же в искреннем недоумение смотревшей на меня. Так близко, будто собираюсь рассматривать ее под увеличительным стеклом, однако мне и лупы не требовалось, что узреть все на ее коже: родинку под правым нижним веком, несколько крохотных бледных пятнышек, словно редкие веснушки, выступавшие на переносице, неглубокая ямочка над верхней губой и небольшой шрам на левом виске у линии роста волос. Красавица, такая красавица, что с ума можно сойти, Святые Небеса! Не в силах больше сдерживаться я, шепнув страстное «люблю», впился в ее растянутые в улыбке губы, тут же отвечающие на мое вторжение. Загривком я почувствовал нежное, почти невесомое прикосновение точеных ноготков, настаивающих на поцелую глубже, нежели обыденное соединение, и тут же повиновался, запуская язык в полость рта. Старк простонала мне в губы, я же почувствовал, как начинает густеть кровь, забиваясь в сосудах, как все теряет свой смысл, отходя на второй план, как остается лишь она и ее до ожогов жгучие прикосновения, распространяющиеся по моему телу, лаская, точно шелковые ленты. Одна из моих ладоней все еще около старковского личика, ухватившись за копну каштановых локонов, направляла миледи, вторая же хозяйничала на ее теле, описывая мне самому неведомые узоры, беспрепятственно приближаясь к самому сокровенному. Не отрываясь от моих губ, Старк, скользнув ладонями по спине ниже, очертила еще свежие, оставленные ею же вчера царапины, надавив пальцами на едва начавшую твердеть корочку и проникнув ногтями внутрь, заставив раны вновь ныть, а меня прорычать нечто непристойное, прикусывая в отместку ее язык. Она шипит и извивается, кусает губы и пытается выбраться из-под моего тела, накрывшего ее секунду назад, скомкав одеяло, соскользнувшее с ее нагого стана, я же, стойко держа оборону, изловчаюсь, фиксируя руками ее бедра, верно оставляя гематомы и вырывая сдавленный вздох. Мышка в ловушке, и Лианна внезапно перестает дрыгаться подо мной, позволяя игриво прикусить ключицу и тут же перейти на уже налившуюся грудь, миледи остается лишь вновь подчиниться моей власти и безболезненно сжимать мои ягодицы, умоляя покончить с прелюдией. Пальцы кружат вокруг входа, изредка касаясь воспаленной плоти, под аккомпанемент изнывающих охов и собственных стонов, душимых в горле. Свихнуться, уйти от мира сего и закопаться под землю заживо, иначе не вынести ту мазохистскую муку, когда все тело пузырится от желания, когда все переполняется и взрывается от недостатка Лианны, буквально плачущей подо мной. Она посылает в меня проклятия, я же с животной усмешкой всасываю кожу ее шеи себе в рот, удостаиваясь нового всхлипа. Внутри все пульсирует, кажется, сама Старк начинает содрогаться подо мной, а набухшее, точно почки по весне, достоинство рвется проникнуть во влажное лоно, источающее пьянящее благоухание, однако вместо него в омуте скрывается сразу две фаланги, вырывая из девушки, тут же сжавшей до хруста мои ребра, утробный вскрик. Мокро, горячо, умопомрачительно, и, Лианна, мать ее, точно в отместку, будто заведенная начинает тереться о каменный стояк. «Артур» - хрипит она, выгибаясь подо мной, перехватывая мой губы, оставляя на них отдающий неизлечимым безумием отпечаток. Она вся горит и глушит в поверхности моей шеи, переплетенной вспухшими венами, стон, когда я надавливаю большим пальцем на клитор, сам теряясь в шторме эмоций. Чертовка, исхитривший, проникла правой рукой между нами, пересчитывая трясущимися пальцами рельефность живота, нетерпеливо спускаясь ниже, к стволу налившегося члена, однако я, разоблачив ее план, наскоро перехватил ее запястье, обвив его влажными липкими пальцами и закинув за голову, одновременно заменяя персты напряженным до предела естеством, вводя то до упора. Наши стоны, прозвучавшие в унисон, покатились, кажется, далеко за пределы комнаты, однако было так плевать, настолько все равно, да ворвись сюда король, Брандон Старк и вся дворцовая челядь, я бы не остановился, продолжая вбивать разнеженное тело в перину, ублажая собственный слух собственным именем, словно в бреду произносимым миледи, до крови кусающей губы. Неимоверно, до лопающихся в глазах сосудов, до выворота легких хорошо. Плоть к плоти, когда пот градом течет с обоих тел, и можно утопиться в солености этих капель, стекающих по плоскому животу; кожа к коже, так жарко, что вот-вот проскочит искра, и все здесь к чертям сгорит; ладонь к ладони, где нет места ни частичке воздуха, где пальцы сплетаются в морской узел, кой в итоге придется рубить; взгляд к взгляду, где от серых глаз осталась лишь зияющая черная дыра, засасывающая в себя; вдох к вдоху, когда лихорадочное сокращение легких не приводит ни к чему, и хочется удушиться, потому что это кажется верным; сердце к сердцу, бьющемуся в невообразимом темпе, то и дело пропуская удары; душа к душе…И лишь безудержные толчки, несдерживаемый звериный рык, неконтролируемое насаживание, влажное хлюпанье, сумасшедшие взгляды, тянущая живот лава, упоительный крик, сведение прессовых мышц, теплое семя внутри узкого чрева, ее имя, мое имя и то самое «люблю», с коего все началось. И так хорошо, что все парализует, и я обездвижено, словно пьянчуга валюсь рядом с телом любимой, тщетно пытающейся восстановить дыхание, приложив руку к грудине. Вся взмокшая, растрепанная, обнаженная, с распахнутыми бедрами и тяжело дышащая, она была так обольстительна и соблазнительна, что меня вновь охватила знакомое, приходящее лишь с ней возбуждение, однако, позволив ее и своему телу мимолетную слабость и несколько секунд отдыха, я притянул ее обмякший стан к себе и, накрыв нас измятым одеялом, зарылся все еще подрагивающими пальцами в копну ее сбитых в бесформенный хаос прядей, массируя, как она любит. Отзываясь, Лианна, блаженно прикрыв веки, улыбнулась, так мягко и тепло, точно проигрывая в мыслях что-то светлое, душевное, родное, словно наконец находя успокоение и осознавая, что боле нестись никуда не нужно, что пора сбавить обороты, остановиться и остепениться. Вторя моим мыслям, Старк замерла, вглядываясь в мое измотанное недавней гонкой лицо, точно ища подтверждение тому, что не ошиблась, отдав все, что было, окунувшись с головой в чувство, навеянное сердцем, доверив его мне – свое избитое, исколотое, изрисованное шрамами сердечко, не лишенное изъянов, неидеальное, познавшее гнев, толкающий на безрассудные поступки, сомнение, отправляющее ее жизнь, внушая недоверие даже к близким, печаль, пронизывающее ее естество, точно пика, ударяя в самую сердцевину, и боль, служившую провокатором всему вышеперечисленному. Девушка, будто стоя на вершине самой высокой, уходящей вершиной в облака горе, взирала на мир, ждущий, когда камушек под ее ногой соскочит, забрав ее с собой; и она падала, и не раз, однако поднималась, снова и снова карабкаясь вверх, в итоге вновь затмевая солнце, сияя в его лучах. Да ведь мы оба, словно два сапога, волей случая разбросанные по краям света: оба большую часть жизни ощущали дыхание горести, обдувавшее шею, подвергались нападкам безумия, наступавшего нам на пятки, веселились, развлекая окружающую публику, потому что таким образом не чувствовали себя одинокими, мы сходили с ума, подначиваемые общественным безмолвием, не мешавшим нам в этой фатальной миссии. В любви, в ненависти, в страхе, в слезах мы всегда оставались наедине со своими чувствами, потому что никто не разделял их, потому что мы затворились сами в себе, превратившись в узников собственных эмоций, выставляемых напоказ без нашего ведома. Мы пытались выбраться на свет и тащили за собой людей, встречающихся на нашем пути, таких же потерянных и увязших, мы пробирались сквозь эти дебри, прорубая пусть на волю, а когда видели долгожданный силуэт выхода – падали, поглощенные пучиной тьмы обратно, в царство мрака, холода и смрада. Однако в конце концов, обретя друг друга, мы словно воссоединили два куска материи, укрывшей нас, точно купол, не пропуская зловещих чудовищ реалии в наш крохотный мирок. Поэтому сейчас, отдаваясь общим мечтам с головой, отгородившись от настоящем, мы не говорили о нем, как не обсуждали и неизбежное будущее, словно оно нас не касалось. - Я люблю тебя, - довольно четко, точно стараясь достучаться до небес своим заявлением, промолвил я, глядя на Лианну, поднявшую на меня осторожный, проверяющий правдивость услышанного взгляд. - Ты ведь совершенно не знаешь меня… - И какое это имеет отношение к любви? – На корню перевал я жалкие отнекивания Старк. К тому же я знал о ней предостаточно, чтобы говорить об искренности своих чувств. Знал, что она красива – о, я убеждался в этом прямо сейчас. Знал, что она своенравна – я испытывал ее характер на себе каждый день. Знал, что она, подобно небу, переменчива в своем настроении, будучи способной сменить гнев на милость в считанные секунды. Знал, что в ней с легкостью уживаются несовместимые качества: опасность, дерзость, загадочность, хитрость, амбициозность, мрачность, дикость, могущественность, смертоносность, шумность с изящностью, романтичностью, мечтательностью, чистотой, верностью, усердием, добротой, принятием, мужеством, находчивостью. Знал, что с отдельных ракурсов Старк внушает ужас, однако от этого не перестает быть менее любимой. Знал, что любовь к ней одновременно разрушает и питает меня. Знал, что это смертельно. Поэтому утверждать, что я не знаком с леди Лианной Старк все равно, что заявлять о неспособности птиц летать в небе, а рыб плавать в воде. - И что мы будем делать? – Совершенно растерявшись под моим натиском, миледи обернула свой сконфуженный взор ко мне. Серьезно, Старк. Нет, серьезно. Неужели так сложно представить нас вместе, Лианна? Неужели ты настолько приспособлена к своему одиночеству, что доверяешь ему в качестве спутника жизнь больше, нежели мне? Неужели тебе все еще не ясна степень моей зависимости от тебя? Неужели ты никак не поймешь, как неописуемо сильно я хочу тебя – правда, я не в силах дать оценку тому шквалу чувств, бурлящих внутри, чтобы описать всю их неистовость, я просто знаю, что если та истома, заменяющая сейчас мне кровь, исчезнет, я померкну, точно цветное шитье, выставленное на солнце, - я хочу тебя всю: хочу видеть тебя ежесекундно, говорить с тобой, целовать, впитывая твой аромат, хочу касаться тебя все время, не выпускать твою руку, ловить твой живительный взгляд, хочу быть с тобой круглые сутки, проходить буря за бурей, приносимой твоей непокорной натурой, вливаться в твой хаос, занимающий все пространство твоей души, внимать грому, доносящемуся из самых недр твоего сердца, когда ты негодуешь, перенимать молнии, шествующие по твоим костям, отталкивая все живое – хочу тебя всю, и говоря «всю», я имею в виду прямое значение слова: в поле своего зрения, в своей крови, под своей кожей, в своем сердце, в своей постели, в своей душе, в своем потомстве, в своей жизни… - хочу поглотить и держать остаток времен, пока мы, наконец, не сольемся в единый организм, резюмирующий наш симбиоз. Хочу, Небо, слов нет, как сильно я хочу тебя, да и нет такого слова! - Поженимся, как я и сказал, - без тени сомнения проговорил я, приподнимаясь на локтях и принимая сидячее положение. - Боги, Старые и Новые…Нет, Артур…После всего, что я натворила…Да я проклята! – Отчаянно хватаясь не пойми за что, то и дело восклицала Лианна, как обычно пряча за ненатурально растягивающейся от уха до уха улыбкой свою патологическую боязнь лишиться свободы. И это я тоже знал, поэтому, заливно засмеялся, наблюдая за амплитудой старковского настроя: от ступора до терзания одеяла и ерзания, точно под ней не атласная простынь, а ковер из колючек. Закрыв ладонями глаза, будто те могли устранить «вселенскую» проблему, миледи отвернулась, перевернувшись на другой бок. - А я благословлен… - Сохраняя ту же насмешливую улыбку на лице, прошептал я, наклоняясь к уху Старк. Лианна, выглядывая точно из засады, убрала левую кисть, доверительно посмотрев в мою сторону. - Ты правда любишь меня? – От ее испытующе-вымученного взора, вуалирующего нечто, не поддающееся объяснению, но похожее на точно то же чувство, что я питал к ней, я шире распахнул глаза, точно стараясь передать свой совершенно неколебимый настрой через этот нерушимый зрительный контакт. Дура. Неужто после всего, что свершилось, она ожидает моего отказа и усмешки в это божественное лицо? Старк, недоверчивое, глупое и оттого несчастное ты создание, сколько мне нужно говорить о всей неоспоримости, всей мощности моих чувств, сколько нужно глядеть на тебя, стремясь проникнуть под кожу, проволочиться по сосудам к сердцу и разбить эту ледяную корку предрассудков, очерствляющих твое естество, сколько нужно бодаться с твоим свободолюбием и вольнодумием, подсаживающим в твой рассудок мысли о никчемности и скоропостижности моих чувств, сколько нужно пытать самого себя, будоража сознание твоим ослепительным образом, сколько ломать мозг, думая, как подступиться и не спугнуть, будто первую синицу по весне, сколько ждать и тешиться надеждами, что ты сама заявишься в мои покои и позволишь коснуться себя? Сколько мне нужно умирать перед тем, как ты вдохнешь в меня насущный воздух, прильнув к губам поцелуем? Неужто ты никак не можешь понять, что единственное, что с некоторых пор имеет для меня значение – любовь к тебе? Дура. Разве мало было доказательств, мало слов? Разве не хватило моего покровительства опеке Арьи, обещания спасти ее, отстаивания тебя на суде, в конце концов, этой ночи, чтобы понять, что любовь к тебе не ограничивается одним только звуком? Эта любовь – моя свобода, как бы многогранно это не звучало. Только занимая все свое нутро тобой, Лианна, я ощущаю себя большим, нежели материей с парой ног и рук, протирающей штаны в бессмысленном существовании. Думы о тебе и заставляют меня двигаться дальше, даруя опору, некий фундамент, на коем зиждется мое существование. Эта любовь бесконечно дорога мне, потому что ее никто мне не навязывал, настоятельно не рекомендовал и не окунал меня в нее, раз за разом интересуясь: «Ну как, нравится?» Эта любовь не была принуждением – это мой выбор. Ты мой выбор, Старк. И пускай я знаю, что «моя свобода» - абсолютно романтический идеал, а сама свобода – безнадежный эгоизм, не признающий ее для других, и способна на существование лишь в примитивном, лишенном всякий духовном запросов обществе, однако ничего не могу с собой поделать. - Да. Стоило этому краткому, но от того не менее содержательному ответу, коснуться ее зардевшихся на кончиках ушей, Лианна прикрыла веки, испуская долгожданный одобрительный выдох, расшифровывающийся как абсолютное принятие и понимание моего пожизненного решения любить ее. - Только со стороны кажется, что я ничего не делаю, на самом деле за всем этим скрывается куча работы! – Я весь обмер, услышав бойкий, задорный мальчишечий голос, однозначно раздавшийся где-то в радиусе пары метром от моей комнаты. Старк так же шокировано уставилась на меня, на мгновение позабыв о занимавшей нас обоих проблеме отношений, тут же уступившей свое господствующее место вопросу камуфляжа. Нужно было сейчас же скрыть Лианну от посторонних глаз – раз мы сами до конца не разобрались в нашем положении друг к другу, то сплетни и слухи определенного содержания вряд ли облегчат ситуацию – лишь наоборот, усугубят и без того неоднозначные позиции. В очах Старк блистал откровенный ужас от осознания надвигающегося краха, и это естественно: заморская леди, обещанная такому же заморскому господину и отбывающая через считанные часы, в постели наследного принца, женитьба которого до сих пор в подвешенном состоянии, а авторитет в точно такой же глубокой заднице, что и у его любовницы, - не сложно представить, что подумает прислуга, увидев нас вместе в подобной, весьма недвусмысленной позе! Наскоро подхватив одеревеневшее от испуга тело Старк, я совершил разворот на триста шестьдесят градусов, вновь оказавшись над ней, однако в данном положении ее голова с разметавшимися во все возможные стороны кудрями свисала с края кровати, ладони, закрывавшие лицо, крепко хватались за мой торс, дабы тело, наполовину парящее над полом, окончательно не уволокло к земле, ноги, до этого притянутые коленями к груди, теперь переплетались с моими. Продолжая поддерживать Лианну за спину, я буквально зубами притянул подушку за уголок к себе, дабы подложить под голову, приняв, пускай и нечеловечески неудобную, однако спасительную для нас обоих позу, молясь о довольной длине одеяла, чтобы укрыть оба наших тела, не обнажая какого-нибудь растущего из моей голени мизинца, и невнимательности Мерлина, чудом бы не заметившего запекшейся крови на пустующей половине кровати. Опуская защемленную от напряжения шею на взмокшую ткань, я прикрыл глаза, чувствуя, как миледи перестала дышать, кажется, искусственным образом остановив биение сердца. Клянусь, когда послышался скрип двери, я был на шаг от смерти, пытаясь выровнять дыхание и силой мысли натянуть одеяло до плеч, хотя понимал, что теоретически и нынешней длины будет достаточно, дабы замаскировать тонкие изгибы лианниных рук. - Доброе утро, Ваше Высочество! – Как всегда радушно промолвил сквайр, с кажущимся небесным грохотом захлопывая дверь. В ответ я исхитрился как можно более непринужденно и естественно промычать что-то невнятное, мол, я сплю и не собираюсь подниматься, так что ты можешь быть свободен. – Нет, мой принц, даже не пытайтесь, я никуда отсюда не денусь, так что поднимайтесь. Чем скорее Вы это сделайте, тем скорее избавитесь от меня. Черт бы тебя побрал, Мерлин, умеешь же вовремя появиться, когда впору опоздать на часок, а лучше вообще сгинуть в своей коморке! Почему именно сегодня надо было возникнуть секундочка в секундочку и проявлять не слыханную от тебя активность? И откуда столько рвения только взялось… - Довольно залеживаться, поднимайтесь, Ваша Милость! – Чертыхнувшись через зубы, поняв, что паренек приближается к моей постели и теперь волен распознать на белоснежном снеге покрывала девственную кровь миледи, я приподнял голову, обращаясь к слуге в пол-оборота: - Мерлин, мне нездоровится, оставь меня, - промямлил я с мученским видом не столько из-за актерского мастерства, отшлифованного за годы этой нерадивой игры, сколько из-за Старк, все сильнее впивавшейся в мой бок ногтями, видимо теряя ощущение равновесия. - Вам плохо? – С неподдельной озабоченностью поинтересовался паренек, благо замерев на одном месте, - да Вы ранены! – Резанув по ушам, воскликнул он, наверняка заметив фасолевое пятно, и сделал пару нетерпеливых шагов в моем направлении. – Следует позвать Гаюса и Его Величество! - НЕТ! – Он, было, ринулся обратно к двери, как я рявкнул, заставив его, точно истукан, остолбенеть. – Я просто-напросто порезался осколком бутыли вчера вечером, - выдал я первое, что пришло в голову. Ладно, что голос не дрогнул, а взор остался тверд под нарастающим натиском укоряющее-разочарованного мальчишеского взгляда, осталось только не думать о всей бредовости сложившейся ситуации. Мерлин заново просканировал глазами комнату, отметив детали, кои не приметил с первого раза: несколько опустошенных бутылок и одна так и недопитая, разбросанные по углам рубаха, брюки, сапоги…Внезапно парень закашлялся, пару раз моргнул, будто собираясь удостовериться в правильности увиденного, и приоткрыл от удивления рот, обращая в немом вопросе красноречивый взор на меня. Я же, отследив маршрут его взгляда, так же прочистил горло, отчетливо разглядев пару женских перчаток для верховой езды и плащ, распластавшийся на полу лужей материи, выставляя напоказ брошь в форме лютоволка. Твою. Мать. Тут даже недоразвитый бы догадался: чужая одежда, в нелогичном порядке намешанная с нарядом владельца комнаты, посторонний зимний аромат, витающий в воздухе покоев, подозрительное поведение их обитателя и необъяснимые причины не подпускать своего слугу к себе, брошь в виде старковского гербового животного…а если и знать тот факт, что Лианна вчера каталась по лесу с братом…У-у-у…Мерлин только что не видит леди Старк, а так, сказать, что мы с Лианной провалились в ее маскировке – ничего не сказать. И…мы в дерьме, потому что сейчас парень прямым ходом направится к своему покровителю – Гаюсу, а тот в свою очередь к отцу, а последний ни утрудит себя наведаться ко мне, прихватив с собой Брандона Старка. Просто прелесть. - Надеюсь, порез несерьезный и не требует медицинского вмешательства, - обыденным, однако изоблачающим просвещенность сквайра в сущности разворачивающейся перед ним сцены, вымолвил он, едва ли ни понимающе кивая головой, мол, он поверил и ничего особенного не заметил – комната как комната, пускай и после пьянки. О, Мерлин, ниспошлите тебе благодати все существующие Боги. - Ничего серьезного, Мерлин, - невпопад кивнул я в ответ, онемевшим языков произнося фразу, пораженный поведением парня, согласившегося молчать об узретом, похоронив произошедшее в памяти, - все в порядке, - решив подыграть, я поднял одну руку вверх, демонстрируя совершенно целую, не тронутую ни клинком, ни стеклом, ни занозой ладонь. Мерлин. Я и не догадывался, что мой сквайр проявит больше лояльности мне, нежели Гаюсу. После всего, что я натворил, после всех невзгод и страданий, причиненных ему мной, после всех вычищенных ванн и проклятий, обрушивающихся на его смышленую головушку, он закрыл глаза на беспредел, вершимый под крышей отчего дома, приняв вид простака, ни о чем не даже подозревающего. Хотя, возможно он не столько становился на мою сторону, сколько спасал Лианну от общественного позора. В любом случае, мы оба безмерно благодарны. Однако поддавшись этому сентиментальному порыву, я не заметил, как оставил Лианну без поддержки, обрекая на неизбежную участь опускаться ниже и ниже, пока голова не соприкоснется с полом, и последняя деталь пазла не сложится. Однако Старк если и догадывалась, что Мерлин срастил факты и теперь имел полное представление о произошедшем: что после прогулки леди Старк, напившись, явилась в покои кронпринца, и, обольстив, затащила в постель, ну, там возможны вариации, однако финал везде одинаков – они оказываются под одним одеялом, наслаждаясь друг другом. В общем, если Лианна где-то в глубине души и понимала, что мы разоблачены, - не собиралась в это верить, поэтому всячески старалась удержаться вне поле зрения моего преданного слуги: сначала, крепче сжимая мой торс, чуть ли не проделывая в коже дыры, затем всеми силами стараясь не ослабить напор, однако ее невыигрышное положение – висящая в воздухе голова, абсолютная беспомощность и единственная опора в виде моих рук – едва ли способствовали удаче в этом начинании. Поэтому в итоге, когда одна из ее последних подпорок отправилась доказывать моему собеседнику, что все, о чем я обмолвился – правда, миледи, видимо, не нашла ничего лучше, чем ухватиться за последнее, оставшееся не задействованным в этой комедии положений… - Вы в порядке? – учтиво спросил Мерлин, наблюдая за моим внезапно переменившимся с милостивого принца на безжизненный труп лицом. – Мне точно нечем Вам помочь? - Нет, - на две октавы выше своего привычного тембра, выдавил я, мысленно покрывая Старк всем, на чем свет стоит, - спасибо, - нечто вроде этого вырвалось из моего горла, сопровождаемое учащенным пыхтением, придыханием и скулом, потому что Лианна умудрилась еще и покрепче сжать и без того вероломно захваченное достоинство. - Тогда я зайду позже, - пятясь к двери, размышлял вслух парень, верно, догадавшись о причине столь резкой смены настроения, отчего стыдливо опустил взор на носки своих сапог. - Ваши Высочества, - напоследок добавил он, коротко поклонившись, и мухой вылетел за дверь. Едва выдержав, пока дверь займет выделенное место, я тут же перекатился на спину, вытаскивая за собой эту чертовку, наконец решившуюся отпустить мой член, доселе сжатый в ее пальцах тисками. Пронзительно застонав, запрокидывая голову и зарываясь затылком в подушку, я устремил невидящий взор в потолок, честно говоря, плывущий перед глазами. - Лианна, твою мать… - Хрипел я, будучи покрываемым мелкими влажными метками, направленными на снятие стресса. Старк разорялась в извинениях, целуя каждый миллиметр моего лица: лоб, виски, скулы, щеки, веки, подбородок, нос – действия ее были хаотичны и носили характер «прости, Артур, прости», руки гладили каждую клеточку моего торса: плечи, грудь, пресс, предплечья, ладони – последним она уделила особое внимание, добившись моей ответной реакции, выразившейся в сжатии ее пальцев моими. И, признаться, стоило сосредоточиться на утешительных действиях девушки, как пульсация в паху не казалась столь невыносимой. - Если я буду последним Пендрагоном… - Не будешь, обещаю! – Пресекла мою заунывную речь миледи, словно ожидая, что я заведу беседу о потере способности плодиться. - Милая, обещать ты мне это можешь, если только сама будешь мне рожать детей, а «Пендрагонами» они будут зваться, только если ты выйдешь за меня, - на одном дыхании выпалил я, с облегчением осознавая, что предшествующая боль отступает. - Хитрец… - Прищурившись, прошипела Старк, нагибаясь к самым моим губам, причем высказываясь с такой претензией, точно все произошедшее было тщательно спланировано мной: от ее визита, до этого инцидента с моим королевским естеством, включая утренний порыв Мерлина поднять меня с постели, конечно же. – Впервые вижу, чтобы кто-то так сильно хотел связать себя с кем-то узами брака. О, родная моя, не вынуждай меня заводить старую шарманку, заново объясняя тебе все причины, толкающие меня веси тебя под венец. Если я скажу, что просто хочу, ты поверишь, не начиная докапываться? Могу ведь я, в конце концов, желать чего-то всей душой? Так вот, пусть моим желанием будешь ты. - Любовь непредсказуема, знаешь ли, - в том же тоне отозвался я, расправляя руки крыльями в разные стороны. - Любовь, - вторила Лианна эхом, распрямляясь, ведя ладонями от дернувшегося кадыка до лобковых волос, - непредсказуемая? – хитро, скорее утверждая, нежели интересуясь, произнесла она одними губами. - Да. - Непреодолимая? – Вкрадчиво прошептала она, накреняясь ко мне. - Да. - Необычайная? – Ниже. - Да. - Невероятная? – Еще. - Да. - Такая? – И вновь она у самых моих губ. Жду, когда она коснется их, чтоб перебросить ее на вторую половину постели и накрыть собой, однако Лианна медлит, томно выдыхая в мои губы раз за разом, однако предпринимая какие-либо действия лишь руками, карабкаясь кончиками пальцев по моим бедрам, задевая самые потаенные эрогенные зоны. - Да, - пытаюсь поймать ее губы, однако она, точно специально, всякий раз ускользает, опаляя дыханием подбородок, уголки и выемку нам губами. Мучает, щекотя пробираясь к основанию уязвленного пару минут назад естества, и украдкой касается его, вырывая у меня прерывистый вздох; мои руки, дрожа, дотрагиваются до трепещущего живота. Издевается, легонько гладя именно то место, где нехило прихватила в прошлый раз, снимая с уст брань сапожного уровня; в отместку мои ладони накрывают чувственную грудь, вздымающуюся все чаще и чаще. Калечит, приподнимаясь над возбужденной плотью, позволяя довольствоваться лишь жаром, пышущим из ее лона, заставляя проклясть и полюбить заново; вновь шепчу, точно заведенный, предложение руки и сердца, поднимая таз вверх. - Да, - едва уловимо произносит Старк мне в ухо, мешая речь со стоном, отрезвляя и тревожа тело и разум, отказывающийся верить услышанному, - да, - снова говорит Лианна, лаская мои губы, расплывающиеся сами собой в счастливейшей из улыбок, - да.