And make death proud to take us

Люди глупы. Серьезно. Разве умно тратить бесценное время на удовлетворение собственной гордости и самолюбия? Разве логично петушиться изо дня в день перед человеком, притягивающим твое сердце, отвлекаясь от искренних чувств надуманными мыслями о его незначительности и ничтожности для тебя? Имеют ли хоть долю смысла действия, направленные на истребление грез и фантазий о человеке, подсознательно избранным тобой? Нет. Люди глупы. И это факт. Иначе бы они не копошились на одном месте, не зная, что предпринять, чтобы занять себя, угомонив бурю чувств, разыгрывающуюся при появлении любимого, не устремляли бы прямолинейного взгляда вперед, проходя мимо него, убеждая себя в равнодушии сердца и совершенной непредвзятости намерений, уверенно шествуя, делая вид, что не замечают никого вокруг, а противоположная стена – самая занимательная вещь, встречавшаяся на их жизненном пути. Люди глупы. Такова наша натура. Нам, по-моему, природой заложена тупость и медлительность в осознании своих чувств: мы можем с лету решать труднейшие задачи мирового масштаба, можем предсказывать будущее, выявляя закономерности, и предотвращать грядущее, можем дарить миру сенсационные изобретения, позволяющие шагнуть одной ногой в следующий век, можем высказывать скандальные, кажущиеся сумасшедшими теории, которые через несколько лет воплотим в жизнь, знаменуя начало новой эры, можем изучать человеческую натуру, упражняясь в характеристиках темпераментов и склонностях того или иного организма, можем философствовать, объявляя свету о вечности бытия и жизни, можем повести за собой толпу, зиждясь на одной лишь идее, можем бороться, восставая против всего мира, - однако, вся наша гениальность улетучивается, когда дело доходит до откровенного разговора с самим собой. Мы прячемся в кусты, будто имеем возможность укрыться от мыслей, терзающих наше естество думами, вгрызающимися в кожу клыками. Люди глупы. В этом наша сущность. Мы признаемся себе в своей зависимости от другого человека лишь когда перестаем ощущать пространство рядом с ним, когда взор застилает туманная пелена, и ты не видишь ничего кругом своего идола, когда накатные волны истомы растекаются по всему телу, и ты не можешь шелохнуться, когда ты превращаешься в круглого идиота, болванчиком кивающего на все, что бы ни сказал твой обожаемый, когда желудок сводит от одной мысли о предмете твоего спора с самим собой, когда все отговорки кончаются: ветер дует в ту сторону, не выветривая все адекватные мысли из головы, небосклон затянут облаками, так что солнце не припекает, магнитных бурь не намечается, и ни что не провоцирует давление повышаться, да и сердце здоровей здорового, и не надо наговаривать, - когда выхода не остается. И снисходит, словно озарение…Хотя, вру, это ни разу не оно. Озарение – это нечто однозначное, все приемлющее и внезапное, любовь же не имеет ничего общего с этим понятием: она противоречивая, совершенно нешаблонная, не подчиняющаяся никаким вразумлениям и внушениям, она, как таран, - просто бьет в ворота сердца, распирая и стремясь прорваться наружу, чтобы заполонить весь твой организм. Любовь ничуть не внезапна. Конечно, существует распространенное мнение о «первом взгляде», но едва ли все начинается с него. Помню, какими взорами мы одарили друг друга с Лианной в день нашей первой встречи – даю голову на отсечение, ни на кого я не смотрел с большей ненавистью, а на меня никто не позволял себе глядеть с таким недюжинным презрением. Тем более, обожатель несознательно избегает взора своего любимого, переводя тот в последний момент на потолок или находя исключительно увлекательной форму ногтей. Как по мне, любовь начинается с прикосновения, каким бы оно ни было, именно в момент соития кожей к коже, человек ощущает сущность перед ним стоящего, только в момент касания, когда ты можешь почувствовать нежность или же грубость, легкость или напряженность человека, - он раскрывается перед тобой книжным томом, остается лишь перевернуть страницу. И, возможно, я открою кому-то громадную тайну, но любят люди друг друга не взглядами, поэтому под «переворачиванием страниц» я подразумеваю, ни что иное как прикосновения – не задаривание подношениями, не пожирание взглядом, не пение дифирамбов, не жизнь интересами любимого. Любовь – это непреодолимое желание прикоснуться. Если вам посчастливилось быть влюбленным, то, вероятнее всего, вы замечали за собой неудержимую тягу к вашему избраннику: погладить тыльную сторону ладони, протянутую вам в ходе беседы, похлопать по предплечью, выражая свою радость за достижение вашего предмета воздыханий, заправить за ухо выбившийся непослушный локон, пожать запястье, ненароком смутив тем самым, обнять, заключая в обод рук, поправить воротник, помявшийся в повседневной суматохе, снять в плеча пылинку, осевшую на ткани наряда, - вы даже не отдаете себе полноценный отчет в действиях, просто тяните к нему руки, отказывающиеся подчиняться командам мозга, воспаленного от близости возлюбленного. И да, это невозможно контролировать. И это все, как не поверни, чертовски глупо, особенно глядя на себя со стороны: глупо улыбаться, видя родную улыбку, адресованную даже не тебе, глупо представлять, как бы ваша любовь касалась вас, будь вы вместе, глупо следовать за ней, куда бы она не шла, глупо не различать идеалов мира, сосредотачивая его совершенство в одной персоне, глупо видеть Рай там, где есть твой персональный Бог, посылая остальных к черту, ведь там наверху, куда тебя пытаются выпроводить, лишь небо. Так глупо… И я был глуп, стараясь усмирить чувства, вспыхнувшие к Лианне. Мне казалось это неправильным, равносильным смерти, как пересекать бушующее море вплавь. Я боялся, и то был естественный страх свыкнуться с ее присутствием в моей жизни, а затем потерять навсегда. И эта боязнь питала меня – она кормила меня болью и страданиями, рождающимися при отсутствии девичьего тонкого стана в моем поле зрения. Я столько сил тратил на подавления этих негативных эмоций, что незаметно сам для себя истощался, вследствие чего, шел за новой порцией пыток. Однако эта пища оказалась не едой – скорее тяжелым наркотиком, смешавшимся с моей кровью, бледными сгустками перемещающуюся по организму. И всякий раз, когда я рассчитывал слезть с этого опиума, отнимающего столько энергии, у меня начиналась ломка – организм требовал очередной дозы мучащего яда – и я, ведомый прихотью гниющего тела, вновь терзал себя думами, убивающими все живое во мне. Я и не замечал, как одиночество медленно поглощало меня, парализуя отдельные участки души, становясь утешением, обволакивающим, точно золотые локоны мое вспотевшее лицо – душа незримой удавкой и сковывая по рукам и ногам цепями. Однако пересилив свою одержимость и приняв чувства к Старк, я впустил в себя тот свет, что заполняет каждую частичку твоего тела, отражая иноземные солнечные лучи, пытающиеся просочиться тебе под кожу. Невозможно описать те ощущения, приходящие с этим свечением. Пожалуй, лишь те, кто переживал подобное, способны разделить их. Тебя словно увлекает в водоворот: тебя кружит, вертит во всех направлениях, ты теряешь контроль – и тебе это нравится, потому что этот поток точно щекочет лезвием ножа. Это как ковырять затвердевшую корочку на недавно полученной ране – есть неприятное ощущение, но оно столь незначительно, что кажется даже благостным, своего рода изюминкой в тарелке винограда, - а «виноград» - это то самое чувство, когда выступает еще не запекшаяся кровь, и на коже слоновой кости вновь проявляется тот легкий соленый привкус хаоса, не воспроизводящий и тысячной доли того, что творится у тебя внутри. И, несмотря на всю мощь и необузданность чувств, господствующих в сердце, тебе легко и славно – ты, будто дерево, дождавшееся весны, после морозов, ветров, дождей и вьюг расцветаешь, наслаждаясь первыми лучами тепла. И ты цветешь, распространяя свое благоухание на окружающую среду, одновременно с этим вбирая прелести своего избранника, что, точно подземные воды, позволяют тебе продолжать упиваться миром, становящимся внезапно таким замечательным. Действительно, когда человек осознает свою увлеченность другой личностью, на второй план отступают все пороки этой Вселенной – проблемы, занимавшие ранее здоровую долю мозга, словно растворяются, приравниваясь в своей никчемности: более неважны родительские нотации, осуждение дворцовой челяди, пересоленный обед и не растопленный камин – теперь важно лишь серое зимнее небо, высокое и гордое, как и взор твоей любви. И лишь исключительно после того, как ты притронешься к своем идеалу, в игру вступают остальные органы чувств. Если до этого, ты просто-напросто разглядывал его лицо, то теперь ты видишь все его изъяны и особенности, если до этого слышал просто голос, то теперь ты вслушиваешься в мелодичность и певучесть его речей, если до этого ты улавливал аромат его духов, то теперь ты не можешь дышать, не вбирая в легкие природное благовоние его тела. Человек становится поистине Богом, чем-то совершенным и порабощающим, чьим прихотям ты потакаешь и чему молишься, чему посвящаешь себя полностью, засыпая и просыпаясь с его именем на устах, о ком думаешь без остановки, чье имя вспоминаешь в минуты горя, опасности и радости, кто будто все время находится у тебя за спиной, поддерживая своим присутствием. И ты уже не принадлежишь себе – ты в абсолютной власти своего идола. И в подобный момент нет ничего важнее сущности твоего Бога, потому что помимо того, что люди глупы, они еще и жестоки. Каждый по своему, в большей или меньшей мере, но никто блещет пресвятой невинностью. Для каждого слово «мизерере» имеет свое значение: один при этом воздет руки к небесам и судорожно зашевелит губами, другой же сплюнет под ноги и разразится оскорбительной бранью. Нет ни одного человека на свете, что ни разу в жизни не кривил душой, просто кто-то делает это реже, кто-то чаще, сбрызгивая свое лицемерие каплями надменности, цинизма и зависти. Не найдется ни одного живого существа избегшего конфликтов и противостояний с другими, потому что любой, кого не вынь из толпы, любит себя больше мира сего, а среди мертвых и нечего искать. Мертвые, как бы это парадоксально не звучало, самые чистые, пускай и засыпаны грязной почвой или развеяны пыльным прахом по ветру. Нет ни одного, кому бы ни льстила мысль о своей привлекательности. Только если один засмущается, скромно и несколько неловко потупив взор в пол, второй самодовольно усмехнется, мол, а как же, третий недоверчиво прищурит глаза, ведь примет признание за насмешку, потому что его собственными чувствами вечно помыкают, четвертый мило улыбнется, протягивая тебе ладони внутренней стороной вверх, как делал это тысячи раз до этого. И ведь неосознанно ты потянешься именно к последнему, понадеявшись на его добропорядочность и отзывчивость, после станешь тем самым первым типом, ведь сам себе не поверишь в удачу найти взаимность, когда же ты поймешь, что перед тобой никто иной, как тот самовлюбленный моральный урод, коллекционирующий неопытных людишек, рассчитывающих на искренность в таком, без преувеличений отметить, марком занятии как выстраивание отношений, требующим усилий от обоих участников, ведь является самым кропотливым трудом, ты перевоплотишься в недоверчивого брезгливца, с омерзением наблюдающего за попытками других воздвигнуть хоть что-то, потому что сам был превращен в работящую лошадь, тащащую на себе плуг, вскапывая промерзлую почву чувств. Позвольте мне условно разделить общество на «плохих» - кичащихся своим превосходством в равнодушии и умение скрывать планы, манипулирующих волков – и «хороших» - донельзя позитивных, верящих в успех дела ланей. Запрещенный прием, однако у вас нет выбора – вам придется меня выслушать. Так вот, есть стадо, тех самых молодых копытных: красивых, утонченных, гладкошерстных, быстрых и легких – они пасутся на поле, усыпанном шелковой густой травой, пахучими набухшими злаками и яркими, захватывающими взор цветами. Животные даже не замечают, как из кустов, тех, что за тонким, ловко лавирующим меж зарослей, кристально чистым ручейком, за ними наблюдает стая хищником: те высматривают лань помясистее и побольше, чтобы накормиться ею всласть. А рогатые звери не обращают внимания на выслеживающие их голодные и алчные пары глаз, подходя к тем кустам все ближе и ближе, трава ведь так питательна и вкусна, что невозможно оторваться. Когти уже бороздят землю, клыки впиваются в залитую слюной десну, жесткую щетинистую шерсть колышет восточный ветер, стремящийся предостеречь жертв, предупредить, отогнать от засады, отравив корм. Однако еще миг и лань, подступившая на фатальную дистанцию, увлекшись поглощением пищи, падает навзничь на то самое поле цветов: хрусталь ручья окрашивается рубиновым оттенком, малахит зелени пропитывается соленостью крови, а вожак стаи оттаскивает труп в кусты, мордой зарываясь в рану своей добычи. Постепенно волки истребят всю стаю, пожрав, точно саранча, всю живность, оставив лишь мертвое поле с пропитанной алой жидкостью землей, багровые лужи на которой потревожит лишь ветер. Нет, если вы хоть на миг допустили мысль, что все окончится хорошо, то вы слушали недостаточно внимательно: стадо ланей уничтожено, волки торжествуют, но дело не в зверях – будут и другие лани, и другие волки, это вечное противостояние – суть в траве, сохранившей след насилия, жестокости и смерти – к ней больше никто не притронется, потому что дрянь, потому что невкусно. А теперь проведите аналогию с обсуждаемой прежде темой и кивните один раз, если вникли в мою незамысловатую идею. Вот и славно. И я был убежден в жестокости Старк, считая себя мучеником ее диктаторского строя, пропагандирующего измывания над своей душой и самобичевание. Сам же для себя я являлся таким себе романтическим героем, волей случая угодившим в логово чудовищного дракона и полюбившего его, однако осознавшего, что приблизься я к крылатой рептилии, что уж говорить об обнажении подноготной чувств, монстр сожрет меня с потрохами и костью не подавится. И даже отдавая себе отчет в тупиковости и бесперспективности своего положения, я все равно умудрялся считать себя организмом, совершившим эволюционный прорыв, перешагнув через стадию безнадежно влюбленного придурка, вьющегося хвостиком за своей обожаемой, вместо этого, заняв позицию третьего типажа, уже готового к холодности и обману со стороны предмета вожделения. А Лианна…А что Лианна? Она, верно, была до такой степени напугана тем противоречием внутри нее, что предпочла оскалиться на меня, нежели принять взвешенное решение? Да и вообще, мы один лучше другого: первый пытается подавить в себе притяжение к вестеросской красавице, отмахнувшейся к тому моменту уже от двух распрекрасных претендентов, включавших кронпринца, а другая гасит в себе эпицентр магнетизма, в тот же момент отлынивая от разрешения проблем, следующих за каждым ее вольнодумным поступком. Притом мы двое, играя самостоятельных взрослых людей, готовых принимать взвешенные решения и отвечать за свои поступки, даже не работаем в команде, возлагая на плечи друг друга хоть часть общих потуг, нет, мы самоуверенно шагаем в самое пекло событий, копаясь и вытряхивая их наружу поодиночке, а когда вместе достигаем дна каждый сам за себя держим пласт невзгод каким-то совершенно невероятным непредвиденным обстоятельством обрушившимся на нас. Какое доверие, какая взаимовыручка, когда есть свои две руки, коими можно разрушать ту стену, выстроенную до тебя, по кирпичику? Но затем, сталкиваясь лицо к лицу, делать вид, что все сотворенное было под контролем и так и планировалось. Право, как напортачившие дети, судорожно соображающие, как выкрутиться из капкана, захлопнутого нами же самими. Идеальная пара, не так ли? Нет, мы, откровенно говоря, вконец ополоумевшие люди, раз, пройдя через весь этот Ад, смогли обрести друг друга, создав любовный союз. Звучит как какой-то бред сумасшедшего, что нельзя слушать и воспринимать всерьез, не прикрывая лицо ладонью, пряча саркастическую, отдающую жалостью, ухмылку. Я бы и сам не счел говорящего здравомыслящим, если бы какой-нибудь смельчак вздумал обрисовать мне подобное положение дел. Клянусь, я бы засмеялся тому в лицо, заодно треснув подзатыльник для профилактики, чтобы такие невообразимые фантазии более не посещали его голову, и он не отвлекал меня по пустякам, уводя внимание от куда более важных вещей. Однако у жизни с ее любимцем роком куда изощреннее ум, чем могли бы себе представить самые отпетые люди – ирония их конек. Однако, несмотря на все перипетии между нами, между нами и судьбой, это того стоило. Ведь не познай мы друг друга в самые критические моменты, отстаивая каждый свою позицию, не пройди вместе самые ожесточенные бои, сдерживая натиск общественного мнения, не привяжи себя друг к другу всевозможными методами: физическими ранами на песке арены и листве леса, душевной болью в подземелье замка и тронном зале Камелота, одной бутылью алкоголя, подтолкнувшей нас к судьбоносной ночи, на утро после которой мы обменялись клятвами верности. Мне до сих пор не верилось, что эта винтерфельская волчица, не сумевшая найти покоя ни в родном замке, ни на целом континенте, обрела его в моих покоях, приняв одно из платиновых колец, носимых мной, в знак признания нашей любви. О, то было чудесное кольцо, металл которого словно обрастал драконьей чешуей, превращаясь в лапу летающего чудовища, схватившую изящную фалангу Лианны, чтобы та никуда от меня не удрала. Сначала миледи в шутку придиралась, что «коготки», представленные небольшими выступами на ранте, болталась на персте, мозоля и покалывая, однако через несколько часов приспособилась и решительно возразила, когда я предложил ей обменять его на кольцо, венчавшее мой палец: могучий перстень с серебряной накладкой в виде крыльев и громоздким, едва ли не орлиным когтем, вместо камня. До сих пор смеюсь, вспоминая, как окольцованная такой дорогой безделушкой девушка вылетела из моей комнаты, накинув мою рубаху, висевшую на ней бесформенным балахоном, развивающимся в порывах ветра, снующего по коридору, стараясь пробраться ей под «юбку», и прижимая к развратному вырезу на груди вещи, сброшенные прошлой ночью. Элементарно не могу сдержать улыбку, будоража в памяти раскрасневшееся от несуразности положения лицо, владелица которого в тот момент, шипя в мой адрес проклятия, корячилась у дверной щелки, пытаясь выбрать удачный момент для переправы в свою обитель, пока я преспокойно возлежал на перине, подложив руку под голову и хохоча от разворачивающейся передо мной картины. Но, когда через пару часов того же дня, умывшись и приведя себя в подобающий вид, я спустился к обеду и обнаружил в столовой свою негласную невесту, разряженную в шелковое платье, скрывавшую за стоячим воротником ее шею, маскируя следы моих зубов, но оголявшее руки, кажется, совсем недавно сжимавшие меня в объятиях, игривая ухмылка сползла с моего лица, сменившись нервозной лыбой, вуалирующей внутренне едва ли сдерживаемое возбуждение. Святые Небеса, я более не мог лицезреть на Лианне эти абсолютно излишние тряпки, пускай и такие обворожительные: ситцевый лиф которых был расшит замысловатыми выпуклыми цветами, лозами переплетающимися друг с другом, сосредотачивая внимание на крупных жемчужинах, расположенных на узлах, с пышными, точно облачными юбками, водопадами ткани струящимися к половым плитам, сливаясь с ними в приятный уху оркестр шуршания. Вся эта роскошь внезапно меркнет, становясь скучной и безразличной, когда знаком с миром под туго затянутым корсетом и многочисленными слоями баскин, когда руки так и чешутся снести со стола все кушанья и кувшины с напитками, сгрести любимую в охапку, до хруста ребер, зарыться в каштановый поток расчесанных и приглаженный локонов, разворошив сломай-мозг-как-она-устроена прическу, превратив ее в воронье гнездо, усадить неласковым движением на столешницу, внимая лжепротестующему стону, опережая время задирая Боже-зачем-вам-так-много юбки, фиксируя онемевшие от напряжения пальцы на тазовой кости, устанавливая удобный наклон, и присасываясь к порви-этот-чертов-воротник-зубами шее, пульсирующей под твоими губами с неистовой силой, отражающейся в наполненном страстью и бешеной агонией вздохе, вырвавшемся изо рта леди. Но я ведь принц, в жилах моих древняя кровь драконов, обязывающая держать желание в узде, на деле же так и подогревающая сознание на свершение этого безумства, да и Старк со своими выразительными двусмысленными взорами, задерживающимися на моем арийском профиле, не остужала пыла, наоборот, скорее доводила тот до точки кипения, так что если бы не отец со своим своевременным вопросом «не лихорадит ли тебя, Артур?», я бы сорвался прямо при короле и Брандоне, и без того без остановки окидывающим меня подозрительными, суровыми, предостерегающими взглядами, клеймящими невидимыми зазубринами на шее. Чего я припомнить не могу, так это получилось ли у меня выждать пару минут после выхода Лианны из-за стола. Кажется, что только затих звук ее шагов, я словно ошпаренный подорвался с места, по-моему, опрокинув свой кубок с вином, однако ни капли не переживая за забрызганный жакет и возгласы еще пребывающих за столом, я кинулся за своим волчонком, не так далеко, как выяснилось, удалившимся от зала трапез. Самым тяжелым для меня, воистину, стало найти укромное местечко для соития, потому что дать волю чувствам при снующих туда-сюда слугах, окидывающих нашу запыхавшуюся парочку ошарашенным взглядом, - нечего делать. Это подобно тому нетерпению, настигающему тебя перед блюдом, ломящимся под тяжестью твоих любимых сладостей, когда ты готов уплести за обе щеки все, однако полость рта не предусмотрена для подобного, поэтому ты, едва ли распознавая вкус всовываешь в себя одно пирожное за другим, пачкая пальцы в заварном креме. Аналогичная ситуация с Лианной – хочется ее всю и сразу прямо здесь, однако место и обстановка, словно дьявольские силки, сдерживают меня в сантиметре от цели. Черт, сам не могу понять, как моя сила воли не уступила под давлением жажды прикоснуться к губам Старк! Загадка века, как мы вдвоем добрались до моих покоев полностью одетые и даже не помятые, только что разрумянившиеся от проступающей через кожу страсти. В голове, не умолкая, шумел тонкий звон, жужжащий в особенно ответственные моменты, например, как сейчас, когда нужно было, не подавая вида, как можно скорее прорваться к комнате, где можно будет отпустить вожжи. Черт возьми, в один момент я испугался, что меня разорвет этого нарастающего напора, проступающего сквозь дамбы в полость организма (благо тогда я уже видел заветную дверь). Готов был благословить весь мир, наставивший Старк не произносить ни слова во время нашей гонки, иначе бы я не выдержал уж точно. Не передать, с каким облегчением и горящей в месте сплетения наших пальцев кожей я ввалился в комнату, нетерпеливо захлопывая дверь за Лианной, тут же набросившейся на меня, зажимая на том же месте, обвивая своими, мать их, нежными руками мою шею. Не знаю, в каком режиме работал мой мозг, вероятнее всего на предельной мощности, потому что я явственно ощущал, как он перегружается и начинает дымиться с очередным вздохом Старк, шарящей по моему телу, стягивая накидку и подцепляя края рубахи. Нечем было дышать, однако оторваться от этих губ, сохранивших привкус вина, было равносильным сознательному насаживанию своего тела на острие меча. Грубым движением разворачивая девушку, прессуя спиной к древесине, я с силой сжал ее запястья, вжимая их в твердую поверхность, ловя ртом болезненный всхлип, однако не собираясь останавливаться. Покрывая небрежными поцелуями лицо любовницы, я прокладывал влажную тропу по подбородку к шее, затем к ключицам, кои пришлось с боем вырывать у аквамаринового шелка, срывая пуговицы на вороте, в то время как освобожденные девичьи проворные пальцы, нетерпеливо расправлялись с застежкой моих брюк. Поминая разом, всех существующих и нет Богов, я срывал с петель мелкие бусинки, будучи не в состоянии сконцентрироваться на постепенном вызволении их из отверстий. Меня не волновал ни подпорченный наряд – «об этом позаботятся швеи» - ни шум, создаваемый нами, - «стены достаточно толстые» - ни мысли отца и брата Лианны – «скажу, что почувствовал себя хуже» - имела значение лишь она, Небо… - Принц Артур! – Я даже не сразу среагировал на зов, отвлеченный сахарным вкусом бархатного тонкого покрова миледи, извивающейся в моих руках змеей, силясь сдержать охи, скулом просачивающиеся через зубы. Признаться, я решительно собирался отмахнуться от назойливого гостя, продолжавшего, судя по звукам, топтаться на пороге, прислушиваясь к шороху в комнате, пока настойчивые удары кулаком в дверь ровно в том же месте, где мы с Лианной предались ласкам, жгущей внутренние стенки сосудов, лишь с противоположной стороны, кардинально не изменили мои намерения, убедив ответить нежданному посетителю, как можно невозмутимее и мягче отправив восвояси. - Дело в том, что я не могу найти свою сестру, Ваше Высочество, - и как мог я с первых нот не распознать этого пренебрежительного тона и чуть ли не проедающий барьер между нами яд в интонации, - возможно Вам известно, где прохлаждается Лианна? Сам Брандон Старк, вы посмотрите, – вспомнил, дьявол тебя дери. Неслышно ругнувшись, уперевшись лбом с выступившей на нем испариной в дерево, я покосился на девушку, легонько тряхнувшей головой в сторону, отвечая на мой немой вопрос. Однако если в моих очах проступала раздраженность, вызванная внезапным появлением братца моей нареченной, то во взгляде последней разыгралась паника, боюсь, через мгновение перевалившая бы через край глазниц. Лианна вновь предстала предо мной скованным, окаменевшим от страха изваянием, поражавшим своей красотой загнанного животного, но совершенно не объяснимым в своем проявлении. Старк снова, как и утром, когда Мерлин решил проявить чудеса тактичности, абсолютно потерялась в сложившемся положении, чреватом обнажением нашего секрета. Да, если вы еще не поняли, мы с миледи, пару часов назад, обсудив проблемность ситуации, созданной нами же, пришли к обоюдному соглашению сохранить «пока что» в тайне нашу помолвку. И да, я прекрасно знаю, что это решение отличается такой же логичностью и продуманность, как и прошлая ночь, послужившая фундаментом этому зданию из недомолвок с родственниками. Именно, зданием – огромной Башней Радости посреди пустыни, такой же бесполезной для обороны, но необходимой для счастья как место, где можно затвориться от всего мира и прожить годок, а лучше два, в собственное наслаждение. Я отчетливо осознаю, что мы вновь сглупили, как делаем это с первого же дня нашего знакомства. Тупость будто служит тезисом любому нашему поступку: поезжай в Камелот – спрячься от Роберта Баратеона, а заодно подтолкни его на антиправительственный бунт, вырядись рыцарем и сразись с кронпринцем этого государства, помня при этом, что вы бьетесь не тренировочными мечами, отправляйся в погоню за парой иноземцев, ведь тебе так хочется нарваться на неприятности и лишиться жизни за девицу, обитающую по соседству, влюбись в эту заморскую красавицу, ты ведь так давно не страдал, всякий раз подскакивая, как на игле, от мысли, что она сейчас уедет, позволь своей ненаглядной подобрать на улице дворовую девчонку, испытывая терпение своего отца, а когда по какому-то действительно магическому стечению обстоятельств выяснится, что любимица твоей возлюбленной друидка, встань на сторону тирана и образумься в последний момент, подставив и подведя под суд леди, добейся оскорбительными, провоцирующими речами, чтобы король отправил письмо ее отцу и свались без сознания, как последний слабак, очнулся? - молодец, пойди напейся и поддайся соблазну, когда твоя обожаемая точно в таком же состоянии заявится к тебе, а когда взойдет солнце, глядя в глаза всему свету делайте вид, что ничего не произошло. Отличная работа! Занавес. Иначе просто не описать творящегося между нами с Лианной. Да, мы открылись друг другу, наконец, поведав о своих скрываемых столь долгое время чувствах, вот только забыли предупредить об этом всех остальных. Но…Черт, представьте, как бы это выглядело: «Здравствуй, папа, я хочу жениться на девушке, что ты на дух не переносишь» или «Бран, я тут подумала и, помимо свободы от обязательств перед семьей, хочу выйти замуж вон за того парня». По-моему, не нужно быть астрологом, чтобы предугадать, чем это закончиться. Но…В то же время, пока мы молчим, все движется к аналогичному финалу. И получается, как не поверни, мы разлучимся на радость общественности, здорово уставшей от наших выходок, отвлекающих их от ничегонеделания. А самое ужасное, что я все это понимаю, да и Лианна тоже, мы просто не говорим об этом вслух. Мы умело умалчиваем об этом, рассчитывая на слепоту судьбы – что если мы сделаем вид отсутствия проблемы, та сама собой испарится, оставив в покое наши рассудки, что изо дня в день подвергаются насилию со внешней стороны: в наших организмах разгораются самых настоящие военные действия, идет гражданская война между чувствами и здравомыслием, кои стремятся искоренить друг друга, забывая, что поле боя страдает точно так же, как и «солдаты» с каждой стороны. Притом это даже не столько плановые сражения с особой договоренностью – это бойня, натуральное кровавое месиво: одни наступают, пока другие закопошились, не укрепив позиции, вторые же предпринимают контратаки, когда первые дали слабину. Таким образом чувства преобладают по ночам, на рассвете и вечерами, когда я могу позволить себе сбросить светскую маску, отдавшись лирическим думам, в то время как мысли лидируют в дневное время, осаждая мое тело каждое мгновение, что я провожу на людях. И это невыносимо, потому что кажется, будто я схожу с ума, ведь покидая лагеря бойцы оставляют изрытое, вывернутое наизнанку поле, непригодное для жизни. Ничего не остается – лишь голое место. А война-то продолжается, только теперь с меньшим охватом, теснясь на оставшейся территории. А эти пустыри продолжают рушиться, проваливаясь в полость организма, оседая на его стенах древесной коркой, не пропускающей питательные вещества, в то время как обессилевший от постоянных атак рассудок раздваивается в буквальном смысле этого слова: одно полушарие отделяется от другого , после чего, принимая враждебные стороны, начинают тереться друг о друга тектоническими плитами, причиняя чудовищную боль. И ты, словно маленький человек, выброшенный в открытый бушующий океан пытаешься умерить, перебороть этот Левиафан, вьющийся вокруг тебя кольцами, стремясь стереть в порошок. Еще и это лианнино «пока что». Я тебя обожаю, Старк, но совесть тоже неплохая вещь. «Пока что», прости, милая, это сколько? Час, день, месяц, дольше? Я все понимаю, тебе страшно, ты боишься неодобрения со стороны семьи, но я буду тебе семьей…«Ты со своей-то разберись. Отец твой, конечно, так и ждет ее с распростертыми объятиями», - ша, боишься позора и косых взглядов со стороны дворцовой челяди… «Твоя челядь ей ни во что не встала, а тот факт, что в Вестеросе на ее имя наложат табу, значение имеет», - цыц, боишься гнева Баратеона… «Она боится не этого безмозглого оленя, а осуждающих взоров братьев и отца, боится замаранной семейной чести, поганый ты эгоист!» - За моего отца можно не переживать, он слишком дорожит продолжением династии, чтобы церемониться с моими невестами – один грамотно предоставленный ультиматум, и его благословление у нас в кармане, а вот Старки – совершенно иной разговор. «Я поговорю с Браном», - бросила Лианна напоследок, перед тем как шмыгнуть из комнаты. Так что же, Старк? Вот он, твой брат, собственной персоной ломится в мои покои, отчего бы не побеседовать с ним прямо-таки сейчас? Почему же ты отнекиваешься, вертя головой? Не тот момент? Да так «тот момент» никогда и не наступит… Я сам поговорю с твоим братом. Мельком переглянувшись с невестой, ошарашено глядящей на твердость моего взгляда и мысленно молящейся о несбыточности моих грядущих действий, я отстранился от нее, тут же одергивая задравшийся лиф и юбки. - Что ты делаешь? – Чуть слышно прошептала Лианна, никак не реагируя на мои телодвижения, статуей замерев предо мной, пытаясь осознать реальность происходящего. – Только не говори… - Да, - уверенно кивнул я, осматривая девушку критическим взглядом, отмечая безвозвратно поврежденную прическу, покосившуюся влево, и распахнутый ворот, обнажающий свежим пергаментом багровые отметины на гортани и голосовых связках. - Нет, - протестующее прошипела Старк, вылупляя глаза, пронзая меня встревоженным за здравость моего рассудка взглядом, - не сейчас… - А когда? – Тут же перебил ее я, параллельно расправляя складки на рубахе, заправляя ту в штаны и застегивая ремень, - ничего не говори, я объясню все сам, - пропыхтел я, накидывая жакет и прилизывая волосы. - Ты спятил, - вновь встряла Лианна, перехватывая мою руку, потянувшуюся к дверному кольцу, с силой сжав предплечье, - он убьет тебя, Артур, - понизив тон до едва различимого, промолвила миледи, предпринимая последнюю попытку облагоразумить меня, пустив в ход один из своих коронных, поражающих всякое сопротивление взоров, однако я, пускай и растерялся на мгновение, в следующий же миг пришел в себя, закатив глаза. – Артур, я прошу тебя… Однако в момент ее реплики дверь уже необратимо двинулась в сторону коридора, зазывая непредвиденного гостя, чей медвежий силуэт широкоплечего мужчины, готового броситься в логово твари, посягнувшей на члена его стаи, тут же возник в проеме, стоило петлям как обычно противно заскрипеть. - Бран, - в ту же секунду, что тот протиснулся в щелку, вынуждая нас отступить на шаг, пролепетала Лианна, воздевая руки в защитном жесте, почти касаясь разъяренно вздымающихся пластин груди брата, нависающего над нашей преступной парой отвесным утесом, вот-вот накрывшим бы нас, погребя под валунами, - тебе незачем так переживать… - Переживать? – На удивление лояльно отозвался мужчина, выгибая густую бровь, однако я-то, закаленный многочасовыми беседами с отцом, ни с чем бы не спутал этот кажущийся мирным тон, таящий под собой настоящий ураган эмоций в по швам трещавшем организме. - Я объясню, - с дипломатической манерой говорения произнес я, расправляя плечи, давая понять парню, что моя воля не сломается от одного его негодующего взгляда. - Уж потрудись, - фыркнул Старк, протягивая ладонь к строгой шее сестры, склонившей голову к груди, что-то бурча, откидывая в стороны лоскутки воротника, осматривая брезгливым взглядом следы посторонних челюстей и в мгновение находя их хозяина. – Ты… - Женюсь на Вашей сестре, - на корню обрубил я фразу, не тянущую по начальному слову и интонации на что-то лестное, смело, даже с неким вызовом, глядя в потемневшие от возмущения на два тона очи, обрамленные густыми, темными ресницами, как у Лианны. На секунду Брандон будто завис в пространстве, потеряв нить беседы. Должно быть в этот миг его голова отказывалась принимать озвученную мной мысль, за одно отталкивая все, стремившееся просочиться в его разум, тем самым запирая мозг в своеобразном вакууме, морозившим застоявшиеся там думы. Лицо собеседника было чисто, словно у манекена, не отображая ни единого соображения по поводу моего предложения: неглубокие морщины, выступившие на коже при виде сестры в моем обществе, разгладились, оставив лишь тонкие вмятины на местах пребывания, глаза замерли на моем лице, кажется, изучая степень серьезности моего высказывания и ища подвох, однако в самом же деле он пытался понять, как упустил увлечение Лианны кронпринцем Камелота из виду, да, верно, он подозревал нашу взаимную симпатию, но чтобы та зашла так далеко, он не мог представить, уста, до того сложенные в угрожающую полосу, режущую взор похлеще валирийского кинжала, преобразились в две полуоткрытые губы, выдыхающие горячие пары дыхания, мне почудилось, что даже щетинки его мужественной бороды улеглись ровными рядами, а не по обыкновению своему блуждали в разных направлениях. Однако буквально через пару секунд мужчина словно очнулся от этой полудремы, растянув губы в недоверчивой улыбке, прищурив глаза полумесяцами, светящимися с покрывшегося алыми пятнами лица двумя лунами, вонзающимися в тело колкими иглами, вынуждающимися содрогнуться под его проницательностью. - Не женишься, - усмехнулся Брандон, качая головой и пожимая плечами, будто говоря очевидную вещь, - к твоему сведению рука моей сестры обещана Лорду Штормового предела… - Альянс с Камелотом выгоднее, Лианна будет королевой, а не просто леди Штормового предела, тем более в этих стенах ее безопасность обеспечена моим именем… - вновь оборвал я, отстраняя миледи, переводившую лихорадочный взгляд с меня на брата, и подступая к последнему на шаг, оказываясь лицом к лицу. - В пекло твое имя, - выплюнул Старк, неосознанно сморщив нос, дернув носовыми крыльями, словно лишь картина, изображавшая меня и Лианну вместе, выводила его из себя, вынуждая ежиться, заливая холст растворителем, - я не отдам единственную сестру в лапы драконов. - Бран, - тут же возмутилась Лианна из-за моего плеча, попытавшись вмешаться в нашу перепалку, разняв нас, вновь встав между нами, однако я остановил ее движением руки, взметнув ту в воздух. - А оленю отдашь? – Вскинув брови, поинтересовался я, чувствуя, что хожу по лезвию бритвы, однако не находя в себе сил удержаться и не провести языком по верхнему ряду зубов, провоцируя оппонента, тут же сжавшего до хруста кулаки. – А ведь в Вестеросе ее ждет другой дракон… - Еще одно слово, - предупреждающе прошипел Брандон, рвано дыша через нос, метая в меня молнии, - и я за себя не ручаюсь, - утробно зарычал он, точно дикий волк, готовый вцепиться в горло врага, покусившегося на его добычу. - Я… - Едва я открыл рот, как мужчина подался вперед, хватая меня за ворот рубахи, с силой сжимая его в пальцах, так что послышался характерный треск ткани, и притягивая к себе под вскрик попытавшейся вразумить брата Лианны, снова попытавшейся унять наш спор, зашедший чуть дале, нежели я планировал, однако я зарекся, что бы не произошло, завершить свою фразу, поэтому вновь проигнорировал призыв миледи. – Ее… - Однако окончательно разъяренный моей настойчивостью и упрямством Старк, видимо, не привыкший к столь длительному сопротивлению его воле, рывком отшвырнул меня на расстояние вытянутой руки, чуть не впечатывая в сестру, отпрыгнувшую с очередным вскриком. От крепкой встряски закружилась голова, обращая все кругом в одну разнородную массу, мешавшуюся перед глазами палитрой масляных красок, бьющих в глаза своей яркостью. Сдавленный вздох вырвался из груди, писком просочившись между сжавшимися до скрипа по инерции зубами. Нос заложило, неприятно защекотав изнутри, так что я даже не сумел бы сделать полноценный вздох, если бы легкие не парализовало, отказав в природой заложенной функции. Пальцы, было, сжались в кулаки, призывая к отмщению, благо в задворках рассудка я осознавал, что нужно притуплять инстинкт самосохранения, настойчиво рекомендовавший дать отпор накинувшемся на меня северянину, ибо посмей я поднять руку на Брандона – можно будет позабыть о родительском согласии Старков. Нужно было держаться, сводя на нет подначивающие мысли начистить морду этому дикарю, продолжавшему трясти мое тело, нужно дать понять, что я не сдамся под градом его оскорблений и тумаков, что любовь его сестры стоит больше, нежели физическая боль. Кое-как собрав скачущие по черепу мысли, разбредающиеся при каждом движении парня и прячущиеся от взора его буквально лопающихся от негодования глаз, я промолвил завершающее мое высказывание слово, так долго зудящее в горле без возможности вырваться наружу: «Люблю». На миг Старк замер, приостановив эту пытку, дав возможность отдышаться, наконец, заполнив легкие дополна воздухом. Залившись заглушающим окружающие звуки кашлем, отзывающимся в голове тревожной пульсацией, я пропустил нечеловеческий взвизг Лианны, попытавшейся вырвать меня из титановой хватки ее свихнувшегося братца. Я даже не успел прийти в себя, как следует отреагировав на действия миледи, не то что осмыслить их, как в мою широкую переносицу прилетел мощный удар, вынуждающий запрокинуть голову. Боль пришла не сразу, как всегда случается. Потрясение от мордобоя, примененного наследником всего Севера Вестероса, несколько мгновений сдерживало нашествие цунами отборнейшей ругани, однако, когда те скопились в количестве, способном прорвать эту стену, потянулись из моих уст водопадом гнили, смешивающейся при выходе изо рта с кровяным потоком, несшимся из принявшего удар носа. Когда терпкие капли попадали на язык, сбрызгивая пересохшую полость солоноватым привкусом, я кашлял, выплевывая нелицеприятное месиво, забрызгавшее пол вокруг. В голове гудело, словно извилины, налитые свинцом, то и дело бились о стенки черепа, разнося этот нестерпимый рокот по всему телу. В глазах помутнело, все плыло и теряло форму, поэтому образы передо мной стоящих казались карикатурными и смехотворными: Брандон, замахивающийся для новой атаки, и Лианна, виснувшая у него на руке, стремясь угомонить разбушевавшегося не на шутку брата. В ушах шумело, словно мембрана увеличилась до такой степени, что как пробка приглушала всякий звук извне, не пропуская их, блокируя должно быть душераздирающий крик девушки, доносившийся до меня в искаженном виде: «БОГИ , АРТУР, БРАНДОН, ПРЕКРАТИ!» Глупая-глупая девочка, вновь становилась на мою защиту, призывая моего мучителя остудить пыл и помиловать меня, сознательно бросившегося на рожон. Так было с Таргариеном, так происходит со Старком. Как и Рейегар меч, Брандон пустил в ход кулаки с моей подачи, и не имеет значения, что тогда у принца был клинок – оружие не так важно, ведь по сути этот обезумевший волк может убить меня и голыми руками: тогда в лесу я убедил дракона обнажить острие, вынув то из ножен, как и сейчас вовремя не заткнул рот, пропустив угрозу волка мимо ушей, - в обоих случаях я выступил агрессором. И в обоих случаях между мной и гибелью стояла Лианна… - Ты, - ревел, точно медведь, Старк, глядя ошалелым взором на дело рук своих, обращаясь к сестрице - ты любишь его? – Я в очередной раз подавился кровью, уже стекающей по подбородку, капая на рубаху, впитывающую тут же винные капли. Повиснув на шее брата, Лианна пробормотала свой ответ ему в шею, кой я, в силу своих провалов в слухе, не различил, однако то, как Старк вновь предпринял попытку огреть меня по лицу, в последний момент остановленный девушкой, теревшейся виском о его заросший подбородок, приговаривая какие-то успокаивающие слова, поглаживая его затылок, как в день их встречи, поселили в моем сердце надежду на «Да». - Как далеко вы зашли? – Дрожащим голосом, теряющим свой боевой настрой, спросил Брандон, боясь ответа. И Старк вновь прошептала тот в его ухо, предусмотрительно обхватывая напрягшуюся кисть до того, как та бы взметнулась в воздух, пройдясь по моему анфасу. И судя по снова блеснувшим в очах мужчины молниям, она не утаила нашей интимной связи, раскрыв все карты. Вряд ли Старк стала бы прояснять детали, грозившие мне новой порцией побоев, однако взволнованно-испуганный взор, переведенный на нее, точно собеседник не расслышал, озадачил и меня, уже начинавшего постепенно приходить в себя. - С ним понятно, но ты-то чем думала, идя на это?! – Возмутился Старк, ослабляя хватку окончательно, так что теперь его рука удерживала мой ворот чисто символически. – Почему ты не сказала сразу? – Короткая пауза, заполняющаяся едва уловимым шепотом в ключицу парня. – Ах, собиралась она! – Вновь начиная злиться, Брандон укоряюще глянул на сестру, жавшуюся к его телу, стремясь отвлечь от моей помятой персоны. – Нужно обсудить это с отцом, я напишу ему сейчас же. Словно вспомнив о моем существовании, Старк обдал меня ледяным взглядом, будто мысленно обвиняя во всех смертных грехах, и разжал пальцы, высвобождая из условного плена. Перекладывая руку, на талию сестры, заключая тем самым некий кокон, оберегающий от напастей реалии, он одними губами шепнул ей что-то, опаляя шею теплым дыханием, вызывая легкий смешок толчок в бок. - Лиа… - Задумчиво пропел Брандон, отстраняя сестру и внимательно заглядывая ей в глаза, словно до сих пор мучаясь вопросом «как не уследил?». Перемещая ладонь на ее щеку, он, цыкнув, покачал головой, будто обдумывая свои дальнейшие действия и вообще грядущие события, и как полученная информация изменит их, отклонив от проложенного курса. Покусав верхнюю губу, он наконец оторвался от Лианны, так же выпустившей его из своих объятий. Неожиданно Старк перевел тот же озадаченный взор на меня, увлекшегося их семейной беседой настолько, что даже забыл о крови, здорово пропитавшей верхнюю часть моей рубахи, прилепив ту к телу. Причем взгляд этот был не похож на предыдущие: не был брезглив и надменен, холоден и остервенел – Брандон просто смотрел, будто мы только что познакомились в нейтральной обстановке, не связанные никакими отягощающими обстоятельствами. - Судя по всему, мы задержимся в Камелоте, Ваше Высочество, - ровным бесхитростным тоном проговорил Старк, отвешивая учтивый поклон, - будьте добры осведомить об этом Его Величество. – Дождавшись от меня короткого кивка, отдавшегося в моей голове набатным звоном, он развернулся к двери, в кою, кажется, только что вошел. – И да, - замялся он, уже дотронувшись до деревянной панели, оборачиваясь в пол-оборота, - прошу прощения. – Он пару раз коснулся пальцем со все еще бледными суставами своего носа, легонько постучав в переносицу, после чего, не дожидаясь ответной реакции, вышел в коридор.

***

- «Прошу прощения», - пробасил я себе под нос, пародируя покинувшего несколько минут назад мои покои человека, - можно я тоже изобью кого-нибудь и на прощание извинюсь, словно ничего и не было? Хотя мне, верно, стоило поблагодарить Лорда Старка за то, что не остался безучастным к моей проблеме, вызванной им же…С-с-с, легче, Старк! – Тут же заткнувшись, прошипел я сквозь стиснутые зубы, неосознанно попытавшись отстраниться от источника боли, однако Лианна, державшая мой подбородок, предупредила мое действие, сильнее сжав пальцы. - Я говорила, - невозмутимо заметила она, продолжив промачивать мою царапину пропитанной спиртом тканью, - скажу лишь, что тебе еще повезло. – Поведя бровью, она устремила строгий, похожий на материнский, взор на меня, недовольно оглядывая результат моего неповиновения. - О, благодарю, - тут же огрызнулся я, чуть наклонив голову, однако и девушка в долгу не осталась, вновь надавив на рану, впрыскивая в нее больше лекарства, приносящего своим взаимодействием с заразой не самые приятные ощущения. - Если бы ты позволил мне самой все ему объяснить… - И прослыть трусом в его глазах, прячущимся за твоей юбкой и не готовым отвечать за содеянное? – Повысил голос я, наплевав на задетую распухшую переносицу. Лианна, было, попыталась парировать, открыв рот, однако, из него вырвался лишь тяжкий вздох, словно говорящий: «И что с тобой спорить?» - после чего, боле не выдав ни звука, закрыла его, раздосадовано покачав головой. И вот только не надо так вздыхать, милая. Лучше скажи, какой я идиот и что от твоей беседы с братом было бы больше толку, и уж точно никто бы не пострадал. Давай, вперед! Будто я так и горел желанием изуродовать свое лицо, борясь за расположение твоего неадекватного сородича, будто смысл моей жизни заключается в том, чтобы идти тебе наперекор, заставляя краснеть перед членами твоей семьи. Да, черт возьми, мы опять не можем найти общий язык, каждый перетягивая одеяло на свою сторону, выбивая из рук инициативу. Честно, не думаю, что мой внешний вид сильно бы изменился, расскажи ты все сама: Брандон бы разозлился еще сильнее, приняв меня за безвольную скотину, чудящуюся ответственности, и все равно отдубасил меня, укорив еще и в том, что я подставляю тебя, сам не высовываясь из укрытия. А я не хочу дискредитироваться в глазах, пускай и бешеного, но члена твоей стаи, поэтому уволь, я поступил, как считал нужным. Понимаю, что вряд ли Брандон оценил мой героический порыв, посчитав меня тряпкой, не достойной его милой сестрицы, однако когда-нибудь его озарит, что она не просчиталась с выбором партнера, способного и в руках себя держать и при случае противопоставить не меньшую силу. Уж она-то знает это как никто другой, она этим накормлена по горло, оттого и стремится удержать свою мнимую власть, давно перешедшую ко мне, возможность самой распоряжаться действиями – тоже с недавних пор моя прерогатива, задавать игре свои правила, хотя игра окончилась в ту самую минуту, когда мы вместе пересекли финишную черту, манипулировать мной, хлопая ресничками и растягивая слова, возбуждая рассудок. До нее еще окончательно не дошло, но тот карнавальный костюм, носимый ею долгие месяцы, я содрал с нее вместе с прогулочным нарядом в эту ночь, оставив обнаженной и телом, и душой. Ее просто пугает мысль о потере контроля, о падении ее Вавилонской башни, о разорении ее маленького мирка. И я, в принципе, понимаю ее, однако от этого желаю провернуть все это не меньше: я не предлагаю ей подчиниться мне – я хочу разделить с ней свое царствование, я не настаиваю на разбредении «народов» - наоборот, всей душой жажду перенять их культуру, да, я собираюсь снести крепостные стены ее муравьиного городка, но лишь затем, чтобы вобрать его в империю. Я прекрасно осведомлен о ее диком сердце, и еще лучше могу судить о его покорении – этого не нужно делать. За таким сердцем нужно гнаться, а не укрощать, впуская в себя опрокидывающую небо, переворачивающую мир свободу, распирающую твой главенствующий орган. Именно поэтому я вытерпел оскверняющие мою честь и достоинство побои, поэтому харкал кровью, терпеливо дожидаясь, пока Лианна нашушукается с братцем, поэтому доверил ей уход за раной, не сопротивляясь ведению тела к ближайшему креслу перед рабочим столом, стаскиванию с торса испорченной рубахи, стиранию с кожи алого тинта, въевшегося в зону ключиц и засохшего на лице, обрабатыванию задетого участка переносицы – потому что проделывая все это, Старк не заметно для самой себя внедряется в мой мир, оставляя безоружным свой, позволяя поглотить тот без сопротивления. И я бы рад похвастать этой революционной, гениальной, продуманной до мелочей тактикой, но не стану. Я не захватчик, кичащийся военными достижениями, – я дипломат, действующий не применяя насилия. Взглянув на Старк, продолжавшую усердно трудиться над моей ссадиной, с непритворной заинтересованность оглядывая ту со всех сторон, я не смог сдержать блаженной улыбки, присущей дворовым котам, нежащимся на подоконниках кухонь, залитых солнечным светом. - Прекрати лыбиться, - бросив на меня короткий взор, все еще сохранивший толику обидчивости, однако с каждой секундой становящийся все яснее и яснее, промолвила миледи, заливаясь скромным румянцем. – Что ты делаешь? – Невинно прощебетала Старк, варварски притянутая ко мне свободными от дел руками, до того лежавшими на подлокотниках, и не самым манерным образом посаженная мне на колени. - Собираюсь тебя поцеловать, - лукаво усмехнувшись прошептал я, не глядя отбирая уже отработавшую свое тряпицу из девичьих рук. Однако Лианна, если и разделяла мое озорство, то умело скрывала это, уворачиваясь от моих губ, тем не менее подставляя шею, коей я, не упуская возможности, коснулся, проведя кончиком отошедшего от ранения носа. - Если сюда кто-нибудь еще заявится? Если вдруг Бран решит вновь тебя проведать, боюсь, ты не отделаешься одним носом, - на полу вдохе проговорила девушка, выгибая шею, подставляясь ласкам, - или кто-либо из прислуги, - продолжала она, скользя руками по моим оголенным плечам, - а если твой отец? - Мне все равно нужно сказать ему, что вы с братом несколько злоупотребите гостеприимством Камелота, - едко отозвался я, поднимаясь с кресла, подталкивая Лианну к столу за спину, в чей край она тут же врезалась, вцепившись пальцами в лакированную поверхность. Не дожидаясь сигнала, я прильнул к ее стану, в тот же момент сметая со столешницу все мешающие вещи и укладывая на их место Старк, тянущуюся ко мне всем своим естеством. Комкая ее юбки, задирая их до бедра, я уже не отреагировал на последний хилый рывок, отданный данью рассудку, забывшемуся в следующую же секунду окончательно. Я, не контролируя себя, потянул ее грубо за волосы, вырывая сдавленный полу вскрик и переходя поцелуями на подбородок, не задумываясь, как Лианна извернется завтра с маскировкой проявившихся в скором времени засосов. Она же прогибалась подо мной дикой кошкой, прижимая мою голову к своей плоти, беззвучно моля о продолжении этих манипуляций. Впиваясь в ее разведенные в стороны бедра, я терял последние капли рассудка, утекавшего, словно вода сквозь пальцы, а расшнурованный впопыхах лиф, не скрывавший подрагивающей груди, доводил до безумия, вынуждая забывать обо всем мире, кроме этой девушке, вновь отдающейся мне полностью. Более голову не посещали мысли о случайных свидетелях, способных прервать столь пикантный момент, потому что мыслей не было вообще, точно черепная коробка опустела, предоставив ведение тела чувствам, хлещущим через край. Сумасшедшие от счастья любить и владеть всецело друг другом, мы не думали ни о чем.