Яблочный пирог

В то утро Рик как нельзя чётко понимал, что от чудовищного отходняка вкупе с похмельем его не спасёт ничего, и без понюшки кокса самым благоразумным исходом казалось сдохнуть. Впрочем, такие откровения посещали его уже не в первый раз, и через несколько часов они бесследно уходили в небытие до следующего подобного пробуждения. Не сразу, но выбравшись из-под тяжеленного Пайнса, спящего на редкость крепким сном после такой-то буйной ночи, Рик пополз в ванную. Что творилось в мозгу, если в этом состоянии не казалось проблемой даже убить? Да ничего не казалось проблемой, если бы гипотетически это могло помочь избавиться от болезненной тошноты, режущей живот до диафрагмы, и ржавой проволоки, шунтирующей сосуды. Потому причиной не брать пистолет не оказалось даже то, что зубодробительный звук в восемь утра в воскресенье исходил от телефона. Медленно, под протяжный гудок в трубке Рик всё же понял, что звонили-таки в дверь, и открывал он её уже дулом вперёд. Настолько вперёд, насколько ходуном ходящая, едва слушающаяся рука могла это реализовать. Створка распахнулась, и ещё некоторое время Рик и коренастый одноглазый мексиканец смотрели друг на друга молча. Мужик перевёл взгляд с Рика на пушку и обратно и, сохраняя каменное выражение на лице, больше похожем, по глубокому убеждению Санчеза, на расплющенное засохшее собачье дерьмо, сказал с заметным акцентом: – Боссу нужно тебя видеть. В туго соображающей голове Рика тут же исправно инициировался условный рефлекс, подавляя резонное, отнюдь не цензурное возмущение: какого, собственно, хера в воскресенье в восемь утра и без предупреждения? Просто-напросто Рик и всё его тело прекрасно помнили, что подобная невосприимчивость к установленным негласным правилам заканчивалась мучительными попытками отфыркаться от собственной крови, лёжа в тесном багажнике. Пары таких поездок хватило, чтобы Рик чётко усвоил: если босс не заботится о том, чтобы заранее предупредить по телефону или любым другим способом, что хочет его видеть, а сразу посылает эту образину, то в любое время дня и ночи Санчез должен забыть обо всём, что бы вокруг него ни происходило, и в считанные минуты быть готовым к отъезду. Благо случалось такое нечасто. Рука с «кольтом» тут же повисла безвольной плетью. – Рико, мне бы совсем чуть-чуть… – взмолился было Санчез разбухшим сухим языком, но его не стали слушать. – Двадцать минут, – отрубил мексиканец и пошагал к лестнице, давая понять, что аудиенция закончена. Подрагивая от озноба и боли, Рик горестно вздохнул. Он плохо разбирался в огнестреле, и Рико это знал. Наверное, только из-за того что Санчез не снял пистолет с предохранителя, его рука всё ещё составляла единое целое с телом. Что ж, можно считать, что разговор при прочих равных и без выклянченной дозы прошёл крайне удачно. Спустя оговоренное время он сел в машину, и Рико протянул ему сигареты и бутылку холодной воды. Рик не курил, и горло у него и без того болело, и вообще всё ещё хотелось сдохнуть, но ума проглотить жалобы и буркнуть слова благодарности ему хватило. – Хорошо выглядишь, Санчез, – иронически поприветствовал Страйф. Его свежий и деловой вид вызвал у Рика острый приступ ненависти, но ответил он только жалкой улыбкой. Кроме них, в кабинете находился незнакомый мужчина, почти вжавшийся в свой стул. – Присаживайся, – пригласил босс. – Имя этого господина, – он указал на незнакомца, – тебе знать незачем. Важно другое. То, что он не может деньгами отплатить за услугу, которую я ему оказал. Но рассчитаться он предлагает вот этой вещью. – В пальцах, унизанных тремя перстнями, появилась большая бумажная папка. – Он утверждает, что это – доставшиеся ему от отца-учёного, бесценные чертежи феноменального, новаторского изобретения, суть которого он, правда, не может назвать. Санчез вскинул голову, пробуждаясь от ступора. Даже пристальный взгляд этого волчары обладал растормаживающим действием, и Рику пришлось подвигать плечами, в надежде согнать с хребта холодные мурашки. – Мой человек подтвердил, что это не за ночь склёпанная на коленке детская карта сокровищ, а документ возрастом около трёх десятков лет, – как ни в чём не бывало продолжил Страйф. – От тебя я хочу, чтобы ты, как мой доверенный технический сотрудник, вынес свой вердикт: что это, зачем, будет ли работать и есть ли смысл мне вообще тратить на это своё время? Всё предельно просто. Папка плюхнулась ему на колени. Под вымораживающим вниманием Рик достал бумаги. Они выглядели довольно потрёпанными и замасленными, некоторые были свёрнуты во много раз, чтобы поместиться в папку. Уже беглого взгляда хватило, чтобы понять, что речь о каком-то механизме, но дальше начинались проблемы: хорошо известные Санчезу обозначения величин и размерности перемежались со странными символами, больше похожими на руны. Если это был язык, то Рик точно его не знал. Он судорожно перебирал чёртову прорву листов, надеясь найти хоть слово по-английски, но напрасно. Замешательство охватывало его всё сильнее. – Ну-с, Рик, что ты скажешь? – через какое-то время всё-таки поторопил его босс, которому эта канитель с середины ночи уже начала изрядно надоедать. Рик поднял глаза, и первым, на что наткнулся его блуждающий взор, оказался этот самый незнакомец. Бледный, взмокший, напуганный до тремора. Он, кажется, уже даже не замечал обращённого на себя внимания, полностью поглощённый царящей в этом кабинете атмосферой давящей, страшной предопределённости. – Я… Мне… мне понятно, что это аппарат. Крупный. То есть прям большой. Мне нужно время, чтобы разобраться, что к чему. Да, и ещё лингвист. – А мне нужна вероятность того, что меня не пытаются наебать, Санчез, – с холодящим кровь спокойствием, но непомерно тяжёлым взглядом, произнёс босс, и у Рика натурально спёрло дыхание. – Ты знаешь, как я это не люблю. И ты знаешь, что за это бывает. – Ручаюсь! – выпалил он раньше, чем успел подумать об ответе. Вот так и начинается история о том, как Рик Санчез феерически попал. Вернее, масштабы своего попадалова он начал нащупывать только тогда, когда данный ему боссом лингвист выпучил глаза, едва взглянув на неведомую символику, а через несколько дней покачал головой, возвращая Рику чертежи: – Я посоветовался со своими коллегами. Нет такого языка даже среди известных на данный момент мёртвых. Вынужден признать: не могу помочь. Разве что вот это, – он показал обрывок листа, – похоже на ключ к некоторым символам, но на чертежах их гораздо больше. – И что мне делать с этим листом, а, глиста руническая?! Да он им, сука, подотрётся, высрав мои переваренные потроха! – Я бы сказал, если бы знал больше, даю вам слово, – стерпел лингвист. – Могу предложить только найти оставшуюся часть этой записи. Символика застилала собой всё, что не касалось чисел, и если кому-то и было достаточно одних только расчётов, то не Рику: он понятия не имел, к чему их применять. Палочки, точечки, крючочки – может, этот лингвист просто не знал японского? Или ещё какого-нибудь восточного языка – у всех у этих узкоглазых не алфавит, а хрен пойми что. Когда стало понятно, что ни на кого надежды больше нет – а её нет, потому что вариант идти к Страйфу и признавать своё бессилие Рик даже не рассматривал, – пришёл на ум логичный вопрос: «Да нахера я вообще это ляпнул?!» Нахера он поручился за мужика, которого в первый раз в жизни и видел? Перед боссом. Перед тем ублюдком, сделка с которым, как с дьяволом, выйдет себе дороже: он всегда выполнит свою часть договора, и тогда лучше молиться всем богам и вылезать из шкуры, чтобы выполнить свою часть, потому что иначе вылезать из шкуры придётся уже не фигурально.