Яблочный пирог

В тот злосчастный полдень, в час обеденного перерыва, дверной колокольчик оповестил антикварщика о несвоевременном госте. – Добрый день. Извините, но мы на обеде, – сказал он, выглядывая из подсобки. – Зайдите через часок. – Здорово, – ответил Рик, по-хозяйски закрывая дверь на щеколду. – Не узнаёшь? Мы виделись некоторое время назад у Страйфа. У меня твои чертежи. – О, – выдохнул антикварщик, делая шаг назад и будто становясь меньше ростом. – О Господи, это вы… Я… Я… У меня пока нет всей суммы. Мы же договорились, что я пока отдаю процент?.. Я ведь отдал вам документы… Это самое ценное, что у меня есть, клянусь вам… – Стоп! – Санчез громко ударил в ладоши. – Хлеборезку на ноль. Я пришёл поговорить. Убивать придут другие. Мужчина захлопнул рот, глядя на посетителя во все свои поросячьи глазки. Рик остался доволен произведённым эффектом и продолжил: – Послушай сюда, я оказался в той же бочке, что и ты. Из-за тебя, уёбок. Ладно, сейчас не время для обвинений… Мы с тобой очень заинтересованы, чтобы по максимуму помочь друг другу, правильно? Ты знаешь, как они расправляются с людьми, которые не держат слово? Мужик усиленно замотал головой, сохраняя молчание. – Вот и я нет – у них там всё, как в Аду, специфично. И я не хочу быть из тех, кому это придётся узнать. Думаю, как и ты. Так что, давай по делу. Те чертежи, которые ты ему дал, они настоящие или красивая подделка? Прежде чем ответить, очень и очень хорошо подумай. И ответь честно. Если я узнаю – а я узнаю, – что ты мне соврал… – Я клянусь всем, что у меня есть: это не подделка! – взвизгнул хозяин лавки и тут же торопливо зажал себе рот. Рик прошёлся до прилавка, взгромоздился на него, не обременяя себя излишним тактом, и вкрадчиво произнёс, заглядывая антикварщику в глаза: – Тогда вещай. Расскажи, что это за чертежи, почему они оказались у тебя и откуда. Чем подробнее, тем лучше. – Это в двух словах и не расскажешь. Может, хотите чего-нибудь выпить?.. – Я твоей крови, блядь, выпью, если говорить не начнёшь! Рику стоило серьёзных усилий, чтобы не скривиться и не застонать. Он явно не рассчитал силы, с которой шарахнул ладонями по прилавку. Из чего только эти «крутые парни» отливают себе руки?.. Хозяин же едва не подпрыгнул и послушно затараторил. – Мой отец был, я уже говорил, каким-то изобретателем. Почему «каким-то» – потому что я его плохо знал, я не рос с ним. Но когда он вдруг скоропостижно скончался, то его разработки разошлись по его друзьям – кажется, он отчего-то не ладил с исследовательскими институтами, – а деньги он распределил между нами, его многочисленными детьми. Также в завещании говорилось, что мы можем взять любые три вещи из его дома. Я, знаете, оказался там, в его доме, позже всех, но его чудесная библиотека осталась почти нетронутой. И вот я провёл за её изучением несколько дней. И, понимаете, хе-хе, я полез на стеллаж, потянул на себя переплёт, а с полки падает на меня тубус. Увесистый такой кожаный футляр, а на нём написано дословно следующее: «Забери это. Здесь чертежи уникального изобретения, которое перевернёт этот мир, прославит и озолотит создателя. Закончи его». – Написано? – Рик хмыкнул. – Вытиснено, что ли? А твой папка знал толк в выёбистости. – Нет, в том-то и дело, – ничуть не оскорбился антикварщик, – это было не напечатано, не вытиснено и не выгравировано. Это было… выцарапано. – Выцарапано, да? И ты считаешь, что я такой лох и поверю в это? – Я забрал этот тубус! В нём и лежали эти чертежи. Он хранится у меня, я могу показать его вам. Господи, да любой человек поймёт, что это не свежие повреждения! – Так, ладно, – решительно перебил квохтанье Рик. – Что ещё ты забрал из его дома? Только честно. – Некоторые ценные вещи. И другие чертежи. – Стоять, ковбой! Ты же сказал, что бумаги разошлись по его товарищам, а сам ты припёрся гораздо позже остальных деток. Какие чертежи? Какие ценные вещи?! – Ну… Не все они лежали на видных местах, – помявшись и старательно отводя свои глазёнки, уклончиво ответил мужик. «Вот оно что, – понял Рик. – Вот чего он несколько дней ползал там. Книги, ага! Искал нычки старого чудака, вот зачем полез в библиотеку». – Дай угадаю, – прошипел он, хватая антикварщика за лацкан жилета, – большую часть из этого ты уже толкнул, а – какая незадача! – чертежи «из тубуса» не взяли? Тот обречённо уронил голову на грудь, только подтверждая безрадостную догадку. – Но я клянусь, клянусь, что они принадлежат ему! Все эти буквы или цифры – они должны что-то значить, если за то, что было кроме, люди платили такие деньги... Большие деньги! А люди были смыслящие… – Заткнись! Во имя всего святого, заткнись! – Рик нервно потирал переносицу. – Значит так, тащи всё, что ты спёр из его дома. Что осталось. – И тубус?.. – И тубус этот ебучий тащи, мразь, а то я тебя сам в него закатаю!!! Тогда же, но уже глубоким вечером, по нескольку раз перебрав немногочисленные бумаги, даже попытавшись всеми известными ему способами отыскать записи, которые могли бы быть оставлены невидимыми чернилами, но так и не приблизившись ни на шаг к своей цели, Рик смотрел на этот проклятый тубус, как на своего злейшего врага. – «Закончи его»?! – заорал он вдруг во всю мощь лёгких, вскакивая с места под грохот стула. – Да я бы душу сейчас заложил, чтобы закончить! Почему ж ты не сделал ничего, чтобы мне помочь, старый ты пидорас! Каждое его слово сопровождалось остервенелыми ударами этим самым тубусом по всему, что попадалось на глаза. В какой-то момент босая нога приземлилась прямиком на сбитый со стола рейсфедер, и, издав нечеловеческий вопль из скопившихся отчаяния, обиды и злобы, Рик запустил увесистый футляр в свободный полёт через зияющий чернотой дверной проём. С надсадным хрустом тот достиг стены, но, падая, свернул всё содержимое журнального столика. Рик перевёл дыхание, загрёб назад пятернёй всклокоченные волосы и поковылял из комнаты. У себя он может разнести всё в клочья, а вот ломать вещи Стэна – это уже всё-таки лишнее. У них давно был договор, что личные вещи неприкосновенны. Без разрешения ни тому, ни другому нельзя было ничего трогать и никуда лезть. В пылу ссоры, конечно, этим демонстративно пренебрегали в качестве лучшего аргумента, зато, к чести сказать, самым главным и важным условием совместной жизни в этой квартире, оговоренным ещё с момента заселения, не пренебрегали никогда. Возвращению хозяину тубус уже не подлежал. Он был согнут почти ровно посередине, кожа треснула, вспоротая фанерой, листы бумаги, торчащие из пролома, были закапаны из перевёрнутой, к сомнительному счастью, почти пустой бутылки бренди… Стоп. Листы бумаги?! Пожелтевшие листы бумаги со следами чернил?! Рик упал на колени, выхватив из разбросанного скарба Стэна складной нож, и дрожащими от напряжения руками принялся аккуратно вспарывать слой кожи и картон под ней. Листы! Иного объяснения, чем чудо, Рик сходу и придумать не смог, когда, выпотрошив подкладку тубуса подчистую, стал рассматривать их содержание. Спёрло дыхание, и вместо крика из горла вырвался только сдавленный сип. Забыв о желании замести следы своей истерики, о больной ступне, Рик ломанулся обратно в комнату перебирать все бумаги в поисках того заветного клочка с оборванным краем. Два куска – один из давно томившихся у него чертежей и один из только что обнаруженных дешифровок – совпали идеально. Рик судорожно вдохнул полной грудью, так как не дышал с того момента, как его осенило догадкой, подошёл к кровати и… упал в неё лицом. Мозг, перегруженный слишком бурными переживаниями, перестал проводить эмоции. Такая штука изредка с ним происходила. Лет с семнадцати. Санчез бездумно пялился в пространство, пока попросту не уснул. Никакие упрёки и бурчания вернувшегося Стэна не возымели действия, когда, проснувшись, Рик прежде всего в тревоге убедился, что всё случившееся не было сном. – Как же я рад видеть тебя, трахуёбище моё любимое! – застонал он, всем телом повисая на широкой шее, и запечатлел три поцелуя: два смачных – в щёки и один глубокий – в губы. Напоследок же он звучно шлёпнул Стэна по заднице, прежде чем, счастливо хохоча, скрыться в ванной и оставить того, крайне озадаченного, наедине с нарастающим коллапсом. Радость всё же была преждевременной. Рик часами сидел над чертежами и их расшифровкой, он педантично сверялся в каждой закорючке, но двигался просто с улиточной скоростью, а мозги тем временем медленно закипали внутри черепной коробки. Текста было много, символов – под четыре сотни, некоторые отличались сраной петелькой, но всё слово на английском разом теряло смысл. Под конец третьего дня в слезящихся глазах рябило. Санчез опускал веки и видел, как вместо привычных фосфенов хаотичный смерч символов, сияющих изнутри золотым и голубым, вспарывал темноту и закручивался вокруг него, не выпуская наружу. – Эй. Рик вздрогнул и оторвал голову от столешницы. Рядом с ним стоял Стэн. Он молча поставил на стол, потеснив чертежи, кружку, и теряющий разум гений тут же схватил её. Обжигая пальцы, приник губами и почувствовал, как от крепкого кофе крутит пустой живот. Пайнс посмотрел на него внимательно, но совет лучше проспаться хорошенько вместо этого так и не высказал. А толку? Он знал, что Рик пошлёт его. Стэн усвоил это ещё в тесном трейлере, где Рик работал ночами напролёт, глотая самый дешёвый растворимый кофе. Он долго отсыпался только до и после их совместных «предприятий». Самых обычных мелких ограблений, на самом деле. Просто как-то раз после нескольких суток беспробудной работы ночью и подготовки к предстоящей вылазке днём, Рик, потянув ногу, смачно свалился на землю и, как это ни парадоксально во время побега, уснул. Стэну тогда пришлось выбирать между выёбистым бесячим напарником и большой частью награбленного. Ещё долго он потом поминал этот случай Рику как свою самую большую ошибку. С тех пор Санчез стал чуточку предусмотрительнее. Чу-уточку. Но в своём научном пылу трудоголил он, как и раньше, до посинения. Стэн это не поощрял, но с его периодической бессонницей ему всё равно было нечем больше заняться, кроме как через определённые промежутки времени таскать приятелю кофе и чуть реже – еду. Про неё Рик и вовсе забывал, даже когда она стояла на его столе. Мог стряхнуть тарелку на пол и не заметить. – Ну что? – видя, что хоть ненадолго Рик вышел из состояния рабочего транса, спросил Стэн. – Жопа, – лаконично резюмировал тот. – Бездонная и необъятная. Спорю, как у Страйфа. – Эй, а твой порошок ещё остался? – помявшись, вдруг спросил Пайнс. – На двоих хватит? Он коротко посмотрел в уставившиеся на него воспалённые глаза и пожал плечами. – Встряхнёмся. Как раньше. Рик молча нагнулся к ящикам стола. Так же молча разгрёб в стороны бумаги. Не было сил на все эти изысканные прелюдии вроде зажигания горелки, отмывания шприцов и всего прочего. Линейкой он наскоро разбил остатки порошка на несколько небольших иссиня-белых дорожек и, не медля, втянул через стеклянную трубочку четыре из них. Давя чихи, разрывающие лёгкие, он потащился к кровати, скоро рядом плюхнулся и Стэн. Они ничего не говорили, просто глубоко дышали и ждали. Обнимая себя за плечи, Санчез перевернулся на бок, слепо утыкаясь в несвежую футболку Стэна, и даже не отвернулся. Привык. И запах пота с терпко-мускусной отдушкой, щекоча нос, давно уже не раздражал. Это было… было даже хорошо, как-то по-старому, как надо. «Как» надо? Рик не уловил, когда же для того, чтобы в своё удовольствие трахаться со Стэнли Пайнсом, у него пропала нужда обдалбываться прежде до забывания самого себя. С какого-то времени им обоим стало достаточно той лёгкой стадии подпития, когда на любые развязные желания рациональный вопрос «Почему нет?» становился вдруг риторическим. И теперь казалось даже, что нелепо вот так вот в неловком молчании без единого касания ждать того момента, когда же крыша наконец достаточно поплывёт для того, чтобы способность задумываться о чём бы то ни было отмерла сама собой. Будто постепенно выходя из тела, Рик наблюдал, как теплеют сначала руки, потом ноги. И даже нашлось желание шевелиться, чтобы согнать доставучие, до самых костей прокалывающие бёдра и голени мурашки. В тело медленно возвращалась жизнь. А потом что-то тяжело ударило в темечко, и Рика словно вплющило в мягкий и податливый окружающий мир. Где-то минут через шесть мир заострится и начнёт скоблить кожу на каждом вдохе, и будет хотеться втираться в эту наждачку всё остервенелее, а в теле появится непомерная сила. Сила, которая дана, чтобы прогрызаться к брезжащей на границе миров истоме. А пока каждый катышек на старой футболке Стэна Рик мог сосчитать, ведя рукой по его груди. Всё вокруг, всё, что не эти катышки, растворялось в мягком податливом мирке, а потом растворились и они, но появился проступающий под тканью сосок. И уже по нему кончиком пальца прошёлся Рик туда, сюда, а в голове, на околице сознания, промелькнула мысль, как же славно было бы вцепиться в него зубами. Мир вдруг содрогнулся, отдаваясь мучительной тянущей болью. Стэн хрипел, оттягивая его от себя за сальные вихры своей большой пятернёй, Рик же улыбался, не разжимая челюстей, и считал каждый вырванный волос – теперь существовали только они. На футболке остался вдавленный и мокрый след от зубов, когда он таки отцепился. Перекошенное лицо Стэна казалось невероятно смешным, и Рик смял его, перебирая пальцами раскрасневшиеся щёки, натягивая изогнутые брови, комкая полные губы. Это было настолько уморительно, что из горла Санчеза посыпались сухие каркающие смешки, которые оборвались так же резко, как рука сжала его горло, давя впадиной ладони на кадык. Хруст прошёлся по всему хребту, когда Рик на это выгнулся грудью вниз, рывком, до искр из глаз прижимаясь промежностью к рельефной пряжке ремня стэновых джинсов. Длинный язык мазнул по подбородку, а потом заострившийся мир полетел кубарем пред глазами. Позвоночник вновь хрустнул, но уже в шее, и когда Рик упал на подушку, то где-то в затылке мозг покидал зоны гравитации, а голова уходила в плавный полёт, забывая о теле. Извиваясь, Рик драл ногтями волосатое предплечье, хрипя последним воздухом в лёгких, а потом драл уже свою глотку, глотая его, чудовищно колючий, и похотливо тёрся о ногу Стэна, сжимая её между тощих бёдер. Волосы Пайнса были жёсткими и сыпучими от геля, Рик стряхивал зализанную чёлку на лоб, а с неё перескочил на крупный нос и сжал его в пальцах, притягивая за него вниз и размашисто облизывая пересохшим языком от щетинистого подбородка до виска. Казалось, что грудь Рика вот-вот проломится под руками Стэна, и кости, смешивая в кровавую кашу мясо и лоскуты лёгких, пробьют колотящееся, как дикая птица в клетке, сердце. – Сними… сн-ними-и… – сипел ему Рик, обжигая дыханием ушную раковину, острым кончиком языка щекотал её, окаймлял снаружи и забирался внутрь. – Сними с меня… – Ч… Что? – шумным выдохом неохотно спросил зажмурившийся Стэн, подставляясь под ласку. – Кожу. Весь поджавшись, Рик пружиной опрокинул его на покрывало. Лицо блестело в свете лампы стекающими со лба и висков каплями пота. Он тряхнул взъерошенными волосами и оседлал Пайнса. Рывок. – Освежуй… Рывок. – Сдирай с ногтями… Мышцы и сухожилия вздували кожу. Широкие ноздри распирало дыханием. Огромные глаза против света дико сверкали из-под надбровных дуг. Всё тело встряхивало единой волной, что шла от развратных толчков вперёд бёдрами. Они замирали так же резко, грубо вскользь мазнув по пряжке. – Пор-рви! Рывок. Треща, ткань разошлась в руках Рика, и тугая боль стрельнула от ладоней до ключиц. Коротко всхлипнув с нездоровой сладостью, он прильнул к голой груди, самозабвенно и беспорядочно облизывая, кусая и зубами срывая тёмные кучерявые волоски. Он взвыл, и невольные слёзы закипели в глазах, когда Стэн исхитрился и, оттягивая от тела, заломил ему руку, что со спины нагло полезла под джинсы. Другой пятернёй Рик в отместку сгрёб тугие между ног джинсы Пайнса, выгнулся, впился губами в его искривившийся рот. Они целовались жадно, почти кусаясь, шумно дышали носами, катались по кровати, пытаясь подмять под себя один другого, и выстанывали всю озлобленную страсть друг другу в рот. – Сломай мне кости… – задыхался Рик, ухваченный за горло и вжатый в стену, стряхивая с себя штаны. Пайнс влажно целовал ему плечи и глубокие впадины ключиц, натягивающих безумно чувствительную кожу, а Рик закатывал глаза, и руки ему просто перемыкало. – Разорви на куски! – низко кричал он, когда Стэн тяжело наваливался сверху, а собственные ноги, стиснутые под коленями, прижимали к кровати плечи. – Заставь молить о смерти…! – захлёбывался словами, подаваясь всем телом навстречу толчкам, и рассекал мокрую кожу спины и рук алыми кровящими полосами. – Ты можешь, Стэнли! Я знаю! Знаю! Знаю! – прерывисто хохотал, ритмично отбиваясь своими собственными о крепкие чужие бёдра. А Стэн гортанно стонал и даже выгибался к нему в пояснице, с мстительной жестокостью впиваясь до синевы пальцами в худые бока и насаживая тугой задницей на томно ноющий член. И Рик орал ещё что-то в ладонь, сжимающую его лицо и норовящую свернуть к чёрту нос. Терял воздух и связь с реальностью, приближаясь к волшебному асфиксическому оргазму. Витал над бездонной чёрной пропастью, переплетая свои пальцы с чужой сильной рукой, не дающей ему сорваться и улететь в зияющее никуда. И волны долгожданной истомной дрожи тесали с него слой за слоем кожу, а под сырым мясом проступали клеймения крючков и точек и складывались в текущие по венам в самый мозг ленты слов. Рик распахнул глаза. По потолку, стенам, песчинкам пыли, всё ещё трахающему его Стэну сияющие золотым и голубым слова струились в его голову, и мозг глотал их вместо кислорода в безвоздушном пространстве. Английская речь, обгоняя растворяющееся сознание, гудела внутри и снаружи, как сурдоперевод оплетающих его символов. Рик проснулся в полдень с гудящей головой. На полу. Голый. Болело всё, но руками ниже локтей он не мог пошевелить и вовсе. Он проснулся на тетрадях, листах мятой бумаги, размашистым почерком исписанных со всех сторон и где-то даже не на один слой.