Напарники II. Наследие

      Гробовщик целую минуту молчал, скучающе отстукивая незамысловатый ритм своими длинными черными ногтями. Себастьян терпеливо ждал его ответа, продолжая стоять на месте невозмутимой темной тенью. Было что-то в повисшем молчании неестественное, будто жнец знал ответ, но по каким-то своим причинам не желал раскрывать его демону. Дворецкому даже стало немного любопытно, отчего на этот раз Гробовщик не спешил помогать своему «любимому будущему клиенту», оттягивая момент. Было ли все дело только в отсутствии господина, или же это что-то другое?.. — Мм… не уверен, что могу вам с этим помочь, мой дорогой идеальный дворецкий. В моем присутствии они упоминались лишь формальными буквами — Э и Н. И это, пожалуй, единственное, что я могу вам рассказать.       Губы Себастьяна медленно растянулись в легкой усмешке. Ну конечно. Не нужно было даже обладать сверхъестественным чутьем, чтобы понимать, что Гробовщик не говорит всей правды. — Уверен, так оно и есть, — елейным тоном отозвался дворецкий. — Вы ведь не станете утаивать важную информацию от меня и юного господина преднамеренно.       Владелец похоронного бюро издал какой-то неопределенный звук и наклонил голову так, что почти все его лицо скрылось за пепельной челкой. — Разумеется. Возможно, сам я на этот раз не способен помочь графу, но знаю, кто сможет.       Себастьян приподнял бровь. Гробовщик тихо захихикал куда-то себе в темный рукав. Это продолжалось какое-то недолгое мгновение, после чего он поднял голову и расплылся в широкой улыбке. — Прошу подождать один момент, господин дворецкий. Где же она у меня была… где-то здесь… где-то здесь…       Жнец скрылся за прилавком, периодически выкладывая на него то чьи-то черепа, то кости, то затемненные банки с неизвестным содержимым. Себастьян наблюдал за этим представлением с неким скепсисом, прекрасно понимая, почему господин так не любил находиться в обществе Гробовщика дольше, чем того требовали обстоятельства. Но у демона, в отличие от человеческого ребенка, терпения было не занимать, даже если это самое терпение постоянно испытывалось на прочность странным жнецом. Как дворецкий дома Фантомхайв он не мог ударить в грязь лицом и подвести хозяина, поэтому продолжал оставаться на месте и надеяться, что хотя бы следующая ниточка приведет его к нужным ответам. — Ага, — где-то с две минуты спустя Гробовщик вытащил на свет большой пыльный талмуд и, кое-как разместив его на грудах гробов, открыл почти на середине. — Нечасто я в нее заглядываю, но раз уж такое дело…       Себастьян вопросительно приподнял бровь, но вслух предпочел ничего не говорить. Владелец похоронного бюро, будто уловив повисший в воздухе невысказанный вопрос, шумно втянул носом воздух и тихо хихикнул: — Обычно я прекрасно помню всех своих клиентов. Как они умерли, где, во что были одеты при смерти и в чем были похоронены. Я храню в памяти их лица, их имена, иногда даже душевные муки… Но это лирическое отступление, — раздался тихий смешок, и Гробовщик прикрыл рот рукой. — А для всего прочего я веду небольшие записи. Такое, правда, случается нечасто, но все же…       Себастьян окинул оценивающим взглядом размер фолианта и пришел к выводу, что в некоторые причуды владельца похоронного бюро лучше не вникать.       Жнец, тем временем, приставил палец к одной из страниц и начал вести ногтем по листу, опускаясь все ниже. Почему-то этот жест казался демону несколько омерзительным, и он без труда мог себе представить, как этим самым пальцем Гробовщик изучает своих «клиентов». Однако вслух он опять же предпочел ничего не говорить. — Вот они, — палец Легендарного жнеца остановился почти в самом низу страницы. — Супруги Сэмюель Генри Эскандриан и Хелен Эскандриан в девичестве Барнетт. Так-так… А вот и ваш счастливый билет, господин дворецкий — мисс Розанна Лютьенс. Была гувернанткой в доме четы Эскандриан и по совместительству первой обнаружила их тела. Возможно, она расскажет вам то, что вы хотите знать.       Себастьян медленно склонил голову в поклоне. — Благодарю вас за информацию. Вы, как и всегда, остаетесь ценным осведомителем.       Гробовщик расплылся в широкой ухмылке. — Все для процветания юного графа. Особенно если потом это приведет его ко мне навсегда.       Себастьян сузил глаза и, больше не говоря ни слова, вышел из лавки. Ему в спину раздался ехидный смешок.       Погода немного испортилась: поднялся сильный ветер, тучи стали сгущаться и нависали так низко, что, казалось, можно было достать рукой, а воздух был словно наэлектризован. Происходящее на улице как никогда точно отображало то, что творилось сейчас с внутренним миром демона, которому совсем не нравилось то, к чему его приводили новые зацепки. Будто чем ближе они с господином подбирались к разгадке одного дела, тем сильнее запутывались другие нити, уводящие в тайны прошлого. Э и Н… Себастьяну казалось, что это была чья-то на редкость расчетливая насмешка.       «Мне кажется, что я не похож на человека, которого можно было бы назвать „Элиотом“», — всплыло в голове демона-дворецкого, когда он отправился на поиски загадочной мисс Лютьенс. Он должен был признать, что какую-то его часть смутно беспокоил тот факт, что, несмотря на разрозненные сведения, цельная картина происходящего все еще не желала складываться. Обычно ему не составляло труда строить верные догадки и проводить параллели еще до того, как всплывали какие-нибудь подтверждающие предположения факты, но на этот раз все было по-другому. Многие факторы, влияющие на расследование, по-прежнему были до конца не ясны: роль Винсента Фантомхайва, настоящее назначение работного дома, пропавшие дети и, конечно же, это нелепое сотрудничество господина с волшебником, которое на этот раз с легкой подачи Ее Величества превратило их в братьев. Себастьян не верил в подобные случайности, ведь Виктория ничто и никогда не делала просто так. Э и Н… Возможно, в этом был какой-то смысл, но если и так, то для идеального дворецкого он все еще оставался скрытым.       И осознавать это было крайне досадно.       У Себастьяна ушел почти целый день, чтобы найти хоть какие-нибудь сведения об этой Розанне Лютьенс. После того, как она дала показания в деле своих погибших хозяев, то скоропалительно сменила имя и покинула страну. След привел демона в заснеженный Зальцбург уже глубокой ночью и остаток этого времени он провел с внезапно встретившейся в дороге кошкой. Время от времени демон любовался горным пейзажем, который менялся, стоило солнцу подняться чуть выше. Странно было сидеть здесь, вдали от любопытных глаз, и понимать, что с тех пор, как его заносило сюда в последний раз, прошла уже добрая тысяча лет. Казалось, римская провинция была здесь только вчера: люди ходили в изодранной одежде, воинственные и дикие, не знающие ничего, кроме нескончаемых войн и страшных эпидемий, хоть церковь и пыталась как-то повлиять на печальное положение вещей. Для среднестатистического демона это был почти что рай — сделки заключались проще простого. Да и жнецы тогда были не такими дотошными: душ было так много, что только и поспевай забирать. Ох, что за славные времена… — Прошу прощения, дорогая леди, но мне пора. Благодарю за компанию, — опустив прекрасное четвероногое на землю, Себастьян выпрямился и на мгновение застыл, прислушиваясь. Кошка с негромким прощальным «мяу» практически мгновенно скрылась из виду, в то время как идеальный дворецкий чуть нахмурился: господину было нехорошо. Он не улавливал никакой непосредственной угрозы для жизни юного графа, но его здоровье от пребывания в работном доме значительно ухудшилось. К сожалению, Себастьян был слишком далеко, чтобы как-либо повлиять на ситуацию непосредственно, поэтому пришлось ограничиться лишь расследованием, от результатов которого все и зависело. Чем раньше он поймет в чем тут дело, тем скорее заберет своего хозяина из того ужасного места.       Розанна Лютьенс — или, как она себя сейчас называла — Джоан Аренгольтц, работала учительницей рисования в одном из знатных домов австрийской аристократии. Некоторое время он провел в наблюдениях за ней: женщина была в окружении троих разновозрастных детей и, гуляя по небольшому заснеженному саду, который располагался сразу за имением, что-то им показывала на деревьях. Конечно, говорить с ней в присутствии посторонних дворецкий не собирался, поэтому ему пришлось ждать до обеда, прежде чем мисс Лютьенс покинула этот дом, чтобы отправиться на урок в следующий.       День был ясным и немного морозным, едва ли не полной противоположностью тому, что творилось сейчас в Лондоне. Снег приятно хрустел под ногами, а голубое небо и яркое солнце могли прибавить оптимизма любому угрюмому человеку. Однако Розанна Лютьенс, которая копошилась сейчас в небольшой сумочке, выглядела несколько озабоченной. Она остановилась на тротуаре и что-то усердно искала, когда Себастьян оказался у нее на пути. Сперва она даже не обратила на него внимания, но затем, когда искомое все же было найдено, с заметным облегчением выдохнула и подняла голову. Тогда-то ей, очевидно, и показался немного странным прохожий, застывший напротив темной статуей. — Я могу вам чем-то помочь? — осторожно спросила она по-немецки, и Себастьян позволил губам растянуться в легкой улыбке. — Полагаю, что можете. Я ищу мисс Розанну Лютьенс, и думаю, что это именно вы.       Он едва успел договорить, как женщина заметно побледнела и крепче стиснула в пальцах свою ношу. — Вы ошиблись, прошу прощения, — сбивчиво произнесла она, не поднимая глаз, и поспешила пройти мимо. Себастьян, однако, предполагал такой поворот событий и добавил прежде, чем учительница успела повернуть на другую сторону мостовой: — Я хотел бы узнать о детях покойного мистера Эскандриана.       Шаги за его спиной затихли. Демон обернулся и увидел, что женщина застыла в нерешительности. Ее длинное темно-синее пальто трепал ветер. — Вы поможете мне? Это может быть очень важно.       Из того, что он узнал о ней ранее, идеальный дворецкий сделал вывод, что человеком она была хорошим, только к несчастью своему оказавшимся не в то время и не в том месте. Она, вероятно, знала куда больше того, чем Себастьян нашел в ее свидетельских показаниях, и эта информация, безусловно, могла пролить немного света на все те загадки, с которыми им с господином пришлось столкнуться во время расследования.       И которые все еще появлялись со стабильной регулярностью.       Розанна обернулась и смерила его подозрительным взглядом. Демон одарил ее самой дружелюбной улыбкой, на которую только был способен. — Уверяю вас, я не намерен причинять вам вред. — Кто вы? — из настороженного ее голос стал несколько враждебным. Себастьян отметил, что даже несмотря на то, что на улице был день, и вокруг было полно прохожих, женщина стояла так, будто была готова бежать в любую секунду.       Должно быть, все было куда серьезней, чем он полагал. — Мое имя — Себастьян Михаэлис и мой господин сейчас, вероятно, находится в той же опасности, что и дети мистера Эскандриана.       Розанна несколько раз моргнула и, взяв себя в руки, медленно сделала несколько шагов по направлению к демону. Едва слышно выдохнула, мгновение поколебавшись, а затем взглянула в глаза дворецкому. — Если то, что вы говорите — правда, то он впутался в очень темное дело, которое может стоить ему жизни. — Я был бы необычайно признателен, если бы вы пояснили, — мгновенно ответил Себастьян, на что мисс Лютьенс нахмурилась. Какое-то мгновение она что-то тщательно обдумывала, затем огляделась по сторонам. Демон последовал ее примеру, разве что более профессионально. Казалось, за ними не следили. Однако поведение учительницы рисования не могло не настораживать. — Не здесь, — тихо произнесла она и, подумав еще секунду, добавила: — Будьте в девять вечера на Гетрайдегассе. Обычно, даже в такое время там много народу, поэтому риск быть чем-то замеченными невелик. — «Чем-то»? — Себастьян едва уловимо приподнял бровь, на что мисс Лютьенс лишь неопределенно качнула головой. — Вы хотите разворошить змеиное гнездо, вероятно, даже не одно. И если это так, то будьте готовы к тому, что не останетесь после такого без внимания и последствий. Сейчас это все, что я в состоянии вам сказать, мистер Михаэлис. В девять на Гетрайдегассе. Я буду сидеть за мольбертом.       Сказав это, Розанна поправила вязанный в тон к пальто шарф, отвернулась и пошла дальше, будто только что ничего необычного не произошло. Себастьян провожал ее взглядом, пока женщина не перешла на другую сторону улицы и не скрылась в толпе.       И все же, какими бы ни были обстоятельства, а свою работу идеальный дворецкий никогда не назвал бы скучной.

***

      Сидеть, обернувшись мышью рядом с железным водостоком было, конечно, не самым приятным времяпровождением на свете, но эта перспектива объективно была куда более притягательнее драки с неизвестным афритом. С точки зрения инстинкта самосохранения это вообще было самым рациональным и разумным шагом, ведь лезть на рожон с заведомо сильнейшим противником было самоубийством.       И попробуй поспорь теперь с теми, кто говорит о том, что «мысли материальны».       Бартимеус, едва ли не дыша, наблюдал за тем, как африт, сменив облик с почти прозрачного облака на темно-коричневого филина, принялся методично изучать все дырки и щели в доме напротив. Было неприятно это признавать, но, как только он закончит там, то обязательно перелетит на другую сторону и тогда — прощай рабство, здравствуй вечное забвение. Не самый приятный расклад при сложившихся обстоятельствах.       Жаль, все-таки, что оптимистами не рождаются.       Пока филин методично и скрупулезно изучал все места, в которых мог бы притаиться среднестатистический джинн, Бартимеус прокручивал в голове варианты своего побега. В самых смелых из них, ему удавалось прошмыгнуть вниз по водостоку до земли, а там уже залезть в какую-нибудь более глубокую щель и переждать. Менять облик сейчас на существо поменьше Бартимеус опасался, ведь он мог ненароком попасть в поле зрения лже-птицы, а той уже не составит труда определить, кто прячется под маской насекомого. Вариантов становилось все меньше и к тому моменту, как африт закончил обыск под соседней крышей, на дворе совсем стемнело. Сущность джинна стала затекать от одной и той же позы, и даже мысль о том, что можно было бы внезапно превратиться в пернатого змея и напугать лже-филина, на какое-то мгновение перестала казаться дурацкой. Однако мгновение было коротким, и оно прошло. Из-за близкого соседства с железным водостоком все свербело. Положение — хуже некуда, и в который раз Бартимеус пожалел о том, что снова согласился на предложение мальчишки.       И даже тот факт, что Птолемей определенно одобрил бы его выбор, сейчас утешал крайне мало.       Негромкий, но отчетливо слышный цокот когтей африта неприятно царапал о натянутые нервы джинна. Подмога сейчас была бы не лишней, но ее просто неоткуда было ждать. Снова все зависело лишь от него самого, от врожденной хитрости и блистательного остроумия.       Лже-филин приближался все ближе, а лже-мышь пыталась влезть в узкую расщелину все глубже. Получалось это дело скверно. Метафорическое мышиное сердечко уже готово было пробиться сквозь такое же маленькое тельце и рвануть в закат (образно говоря) подальше от этого вшивого мирка с его нескончаемыми проблемами. Вся сложность была лишь в том, что физически это было просто невозможно.       Мысль о превращении в пернатого змея вновь стала казаться весьма заманчивой и Бартимеус про себя чертыхнулся. Тупая, ноющая боль, мерно расползавшаяся по сущности, дурно влияла на его суждения. Настолько дурно, что он перестал замечать разницу между допустимым риском и откровенным самоубийством. А если дух доходил до такого состояния в непосредственной близости от опасности, то его уже сразу можно было смело записывать в покойники. Бартимеус не собирался пополнять ряды тех несчастных, которые распрощались с жизнью по собственной глупости. Если уж помирать — так в бою и с песней. Он уже хотел было сбросить с себя это унизительное прикрытие, дабы явить неведомому африту свое мужество во всей красе, как вдруг филин замер в каких-то двух метрах от укрытия джинна, а уже через секунду снялся с места и растворился в темноте ночи.       Бартимеус мог бы поклясться, что его облегченный вздох был слышен даже на другом конце Лондона, но не признался бы в этом ни единой живой душе.       Оказавшись вне опасности, мышь-полевка мгновенно сиганула вниз, по пути сменив облик на более быстрого сокола-сапсана. Любопытно, однако, что же такое случилось, что африт вдруг бросил поиски своей жертвы, за которой следил едва ли не целые сутки. Очевидно, у волшебника для этого лже-филина отыскался новый приказ и Бартимеус, будь он склонен к подобной человеческой чуши, сказал бы, что не к добру все это и попутно пожаловался бы на плохое предчувствие. Разумеется, все это была ерунда. А вот о самом факте слежки стоило всерьез задуматься. Ни одна живая человеческая душа — даже собственный хозяин — понятия не имела, что он полетит в Прагу. А это значит, что он привлек чье-то внимание уже там, но каким образом? Неужели только одним своим визитом к дряхлой старушенции с маразмом и огромными черными дырами в памяти? Сложно было представить себе подобный поворот событий, но другого Бартимеус пока не видел. Если за Анникой Горак действительно следил африт (не бес, даже не фолиот, а африт!), то, вероятно, она что-то знала. Знала куда больше, чем рассказала, и, возможно, это спасло ее от неминуемой кончины. Не то, чтобы Бартимеусу было какое-то дело до простых смертных, однако сам факт казался крайне важным. Это же насколько нужно быть параноиком, чтобы приставить к столетней бабульке африта? В глазах Бартимеуса неизвестный волшебник перещеголял в этом плане даже Натаниэля в его лучшие годы жизни на чердаке.       Пересекая темное небесное пространство в поисках мастерской Китти Джонс, до джинна вдруг дошло, что возможно Анника дала ему куда больше подсказок, чем сама думала. Возможно тот мифический Гораций, за которого она его приняла, был не таким уж и мифическим?.. Хотя, вероятно, он просто придирается к мелочам. Если бы старушка сказала ему действительно нечто важное, то неизвестный преследователь вряд ли бы стал заморачиваться такой долгой слежкой. Эх, вопросов все еще было слишком много, а ответов слишком мало, чтобы строить мало-мальски разумные предположения.       Снежинки медленно кружились в танце, гонимые ветром в хаотичном порядке в самые разные стороны. Внизу, словно темные букашки, копошились люди, спеша по своим делам: радостные и грустные, голодные и не очень, замерзшие, страдающие и ноющие по любому поводу. Их жизнь казалась такой далекой и такой эфемерной, что иногда Бартимеус даже забывал об их существовании. Конечно, когда находишься в рабстве у какого-нибудь маньяка в остроконечной шляпе без принципов и морали трудно обращать внимание еще и на страдания кого-то постороннего. В таком незавидном положении все сводится к одной-единственной мысли: все люди смертны. Боль — временна, страдания — не бесконечны, рабство — когда-нибудь да закончится. И так по кругу из года в год, с небольшими перерывами на отдых, на запись собственных подвигов, да на созерцание краха целых народов и цивилизаций. И вот только в такие моменты, как сейчас, летя над головами сотен прохожих, которые и не подозревали о существовании другого мира, джинн мог задуматься о том, сколько на самом деле безымянных и неизвестных ему, действительно хороших людей, не стало за все те пять тысяч лет, что он знает эту треклятую планету. И значительная часть из них погибла из-за дурацких войн, устраиваемых волшебниками из-за власти. Да, сейчас они живут в подполье, по крайне мере здесь, в Британии, но перемены неизбежны и вполне возможно, что уже через пару-тройку десятилетий они открыто объявят о своем существовании и захватят власть. Стоит кому-то действительно сильному восстать и громко объявить революцию, как за ним тут же пойдут. С толпой рабов из Иного Места, готовых сделать все, что угодно, лишь бы поскорей выполнить желание хозяев и убраться восвояси. — Заложники своего положения, — едва слышно пробормотал Бартимеус, опустившись чуть ниже и сменив облик на голубя, чтобы не слишком бросаться в глаза.       Британия, разумеется, тоже не будет вечной. Размышляя над этим, джинн вновь вернулся мыслями к тому, что пару месяцев назад хотел устроить Натаниэль из-за очередного приступа альтруизма. Весьма недолгого, по человеческим меркам, стоит признать, но все же. Соблазн согласиться на его предложение был велик. Покинуть этот мир раз и навсегда, забыть о боли, забыть о рабстве, забыть о том, какое это наказание — жить в материальном мире существу из Иного Места сотни, а то и тысячи лет, если шибко не повезет с хозяином. Это действительно было очень и очень заманчивое предложение. И он действительно отказался отчасти из-за того, что другие духи будут обречены на мучения до конца своих дней. Для них это было бы равносильно мгновенному смертному приговору. Но другая часть правды, о которой он умолчал и которую, скорее всего, никогда не произнесет вслух, была в том, что он вряд ли бы мог жить спокойно в Ином Месте после всего, что ему довелось пережить за все те годы, проведенные на Земле. И дело было даже не в том, каким именно он останется в памяти людей — ведь она скоротечна — а в том, что он сам будет делать со своими собственными воспоминаниями. Он хорошо помнил, каково ему было после смерти Птолемея, но бесконечные призывы волшебников отвлекали на какое-то время. Да, было нелегко, каждый раз одно и то же, но, возможно, в этом и был какой-то смысл. Жизнь людей во сто крат хуже, а ведь они могут прожить лишь один скоротечный век при большом везении. Растаять в один миг; потухнуть, как огонек свечи, от легкого дуновения ветра им ничего не стоило. С точки зрения духа это — ничто. И привязываться к такому существу просто верх безрассудства.       А он позволил себе это уже второй раз. И хуже всего было осознавать то, что и встретить такого третьего он был бы вполне не прочь.       Голубь активнее замахал крыльями и уже через пару минут завернул в переулок, в котором располагалась художественная мастерская. Бартимеус был рад уже тому, что на этот раз не придется прятаться по углам из-за дурацкой конспирации.       Вернув себе несколько приевшийся облик дворецкого, джинн открыл дверь с табличкой «открыто» и вошел внутрь. Мелодичный звон колокольчика разнесся по всему помещению. — Добро пожало… А, это ты.       Бартимеус хмыкнул, отметив, что энтузиазм в голосе девчонки заметно поубавился после его появления. Неужели ждала кого-нибудь другого?.. — Мне показалось, или в твоем голосе проскочило нехилое такое разочарование?..       Китти бросила на него мрачный взгляд исподлобья и заправила за ухо прядь темных волос, которая упала ей на лицо. Она стояла за прилавком и, очевидно, что-то писала в большой книге перед его приходом, попутно кутаясь в изрядно поношенную толстовку. Выглядела она несколько бледной, возможно, даже больной и уже через мгновение Бартимеус полностью удостоверился в своих выводах, когда девчонка громко чихнула. — Тебе показалось, — прогнусавила она, в то время как сам дух предусмотрительно отошел подальше от летящих в разные стороны соплей. И все же люди иногда бывали такими отвратительными… — Рад это слышать. Вообще-то, я по делу пришел. — Нисколько в этом не сомневалась, — Кэтлин попыталась как обычно красноречиво поворчать, но вместо этого только сильнее закашлялась. Но прежде чем джинн успел это как-то прокомментировать, добавила: — Вы — два идиота — просто поболтать никогда не заходите, всегда только «по делу», — она все-таки не изменила себе, выписав в воздухе кавычки, от которых так и веяло сарказмом.       Бартимеус на это лишь пожал плечами, благополучно пропустив последнюю реплику Китти мимо ушей. — Нат на задании, я на задании… Никакого времени на личную жизнь, что тут скажешь. Ты, кстати, тоже можешь оказаться причастной, собственно, только по этой причине я и заглянул. У меня, знаешь ли, нет привычки болтаться без дела, да и к сантиментам я не склонен.       Китти громко фыркнула. — Ага, как же. Ну и к чему же я там могу быть причастна? Если это как-то связано с тем демоном, то я внимательно слушаю.       Бартимеус моргнул. То ли она просто оговорилась, то ли имела в виду только то, что имела. Но на всякий случай он решил все же уточнить. — С каким демоном? — Дворецким Фантомхайва, — ответила Кэтлин и, нахмурившись, скрестила руки на груди. Судя по всему ее немного знобило. — Он заходил ко мне несколько дней назад. Расспрашивал о Натаниэле, волшебниках и духах. А еще интересовался тем, каким образом я смогла вытащить его из пентакля на том складе. — И много ты ему рассказала? — невинным тоном поинтересовался Бартимеус, хотя и понимал, что у девчонки не могло быть выбора. Эти паразиты из ада могли внушать некие… опасения, когда хотели, даже другим сверхъестественным существам, что уж говорить о людях.       Китти, казалось, его вопрос возмутил до глубины души. — За кого ты меня принимаешь? — впечатление от ее гнева было несколько подпорчено гнусавым голосом, пусть и выглядела она при этом все так же воинственно. — Может, мне и не особо нравится то, что делает Натаниэль, но подвергать его такому риску я бы никогда не стала. — Это… ему было бы приятно услышать.       Китти хмыкнула, взяла носовой платок с прилавка и без всякого предупреждения громко прочистила нос. Бартимеус выразительно поморщился. Заметив его реакцию, она тихо пробормотала: — Ненавижу болеть. — Да уж, — значит, Фантомхайв отправил своего верного пса разузнать побольше о Мэндрейке, а заодно и выяснить его слабые стороны. В принципе, со стороны графа-пирата такой шаг был вполне ожидаем. На какой-то миг Бартимеус ощутил прилив признательности к девчонке, которая не побоялась отказать настоящему демону из преисподней. Для такого нужно было иметь характер и в какой раз джинн подумал о том, что горе-хозяину просто не заслужено везет на таких хороших друзей.       Вернувшись к тому, собственно, для чего он решил навестить ее, прежде чем отправиться с докладом к волшебнику, Бартимеус сделал несколько шагов вперед. — Ты можешь оказаться в опасности из-за своего дара, Кэтлин Джонс. Я еще точно не знаю, как и почему, но дело, которое расследует сейчас Нат, определенно как-то с этим связано.       Китти некоторое время молчала, обдумывая сказанное, изредка шмыгая носом. Сейчас она казалась какой-то на удивление хрупкой. Должно быть, из-за болезни. — Чтобы перечислить людей, знающих о моей устойчивости, хватит пальцев одной руки, — задумчиво произнесла она. — Но, все же, спасибо за предупреждение. — Всегда рад помочь… И, пожалуй, спрошу просто на всякий случай: ты ничего не слышала о том, чтобы подобных тебе забирали из семей насильно? Возможно, в приюты или работные дома, может, в какие-нибудь специальные госпитали?..       Китти склонила голову набок и на мгновение взгляд ее будто остекленел. — Мм… нет, вроде бы. Не слышала ни о чем подобном. Но я могу поспрашивать… — Нет, уж лучше сиди тихо и не привлекай к себе внимания, — поспешил остановить ее Бартимеус. — Хватит с меня и одного неугомонного человека, вечно лезущего на рожон.       Девчонка криво усмехнулась. — Когда увидишь его, передай, чтобы заглянул как-нибудь. — Обязательно, — флегматично отозвался джинн прекрасно зная, что как только это утомительное расследование закончится, Натаниэль завалит себя по самые уши бумажной работой и забудет о существовании всего мира. По большей части он всегда оставался таким неблагодарным!.. — Будь осторожна.       Китти кивнула в ответ, и Бартимеус покинул мастерскую. Почему-то его упорно не покидало ощущение, что девчонка все же не послушает и попытается помочь. Однако джинн ничего не мог с этим поделать: у него сейчас был уже один официальный хозяин с крайне суицидальными наклонностями и заводить еще и второго он не собирался. Если попадет в передрягу, будет выпутываться сама. По крайней мере, его собственная совесть останется чистой — ее предупредили.       Вновь приняв облик сокола, Бартимеус поднялся в темное беззвездное небо. Пора было навестить одного горе-волшебника.