Метрополис-3: Война

Плохих пациентов режут. Хороших — режут культурно.

— ХПЗ*, стр. 2, прав. №4.

      Сны давно покинули мой разум.       В последний год Ник спал почти без сновидений. Исключение составляли лишь крайне редкие, до краёв наполненные тревогой, периоды полусна-полуяви, на тяжёлых волнах которого лис качался, обнимая свой мягкий хвост, словно подушку, способную спасти от кошмаров. Однако порой он погружался настолько глубоко, что забывал о реальной жизни, полностью теряя чувство времени, места и реальности, а просыпаясь, некоторое время путался в своих иллюзиях.       Сны с появляющейся из ниоткуда и исчезающей в никуда тёмной тварью, упрямо называющей себя мной — нельзя было назвать снами.       Но только не сегодня.       Стоя в полный рост посреди унылой пустой комнаты, по обе стороны которой вели коридоры, облепленные змеями пыльных бесполезных проводов, в прямом смысле слова ползущими по серым стенам, я смотрел куда-то вдаль совершенно безэмоционально. Чем дольше я всматривался в узкие тёмные проходы, тем сильнее чувство незначительности сжимало грудь, рождая в ней несомненную бесконечность. По этим коридорам можно было бежать, ползти или плестись сколь угодно долго. Я уже пробовал бесчисленное количество раз. И результат всегда был никакой, из-за чего у меня больше не возникало мысли пытаться выбраться из них. Я знал, что все попытки были обречены на провал.       Комнаты, что располагались по бокам — казались мне большими и просторными, но жутко мрачными. Если не фокусировать на них взгляд, то можно было подумать, что они двигаются. Очертания стен в них скрывались неприятной белёсой, напоминающей прах, дымкой. То из одного, то из другого угла комнаты, скрытой в смоге, долетали негромкие звуки на самой грани слышимости. Определить, что же это такое, я при всём своём желании не мог. Стоило напрячь свою голову, как в сознание сразу лезли сравнения с плачем ребёнка, стоном умирающих и механическим звоном скальпеля о металл. Всё это смешивалось в жуткую какофонию практически осязаемого ужаса, от которого было невозможно ни убежать, ни укрыться.       Вне зависимости от того, находился ли я в комнате или в коридоре в этом своём сне — меня не покидало ощущение постоянной опасности, непроходящей тревоги, смешанной с давящей на душу безнадёжностью: где бы я ни находился, что бы я ни делал и как бы ни пытался спастись. Чем больше я сопротивляюсь, тем страшнее кара. Нужно сдаться. Опустить лапы и смириться. Я точно знаю это… Я обречён… Он всё равно найдёт меня…       «Берегись.»       — Николас…       «Что?»       Прищурившись, Ник посмотрел на источник таинственного голоса, явно принадлежавшего женщине, и сразу же узнал его обладателя. — Не может быть… — лис выдавливал слова с трудом, дышать становилось всё тяжелее. — Мама? Мам, это ты?       Нику было тяжко вспоминать о матери. Он не раз чувствовал себя виноватым и корил себя, что с возрастом покинул семью, оставив миссис Уайлд совершенно одну. Деньги. Они вскружили Нику голову. Это был тот момент, когда средство стало целью. А потом… Джуди, отношения, работа в полиции… До семейных дел как-то не доходило, не до них попросту было.       А Ник ведь много думал о ней. Правда со временем горе разлуки притупилось, как все беды уходят в туман по прошествии лет. Но иногда мистический ветер разгонял эту непроницаемую дымку и тупой клинок совести становился острым, наживую вскрывая душевные раны. Прямо как сейчас. Он изо всех сил пытался вспомнить её лицо, ее улыбку. Это было трудно, почти невозможно. Гораздо легче было представить день из прошлой жизни — когда мать отдавала последние сбережения, чтобы купить сыну форму юного следокопыта…       Вот она…       Глаза, то ли от усталости, то ли от времени уже были немного прикрыты, опущенные ушки, на мордочке — материнская улыбка… Миссис Уайлд, заметно постаревшая, но не утратившая от этого своей былой красоты, была одета в свою привычную и, пожалуй, единственную одежду: фиолетовую юбку, опущенную до самых стоп и блузку света сирени, аромата которой Ник вспомнить уже не мог, но всё бы на свете отдал, чтобы прикоснуться к ней и вновь ощутить этот сладкий манящий запах. На шее — кулон, подаренный когда-то папой Ника. Ещё до того, как тот покинул семью, оставив шестилетнего Николаса вместе с матерью.       «Весь в отца пошёл… дурак…»       — Да, мой лисёнок. Это я.       Она стоит прямо перед ним в нескольких метрах, сложив лапки у живота. И он, не спеша, словно нехотя, идёт к ней.       — Но… как? — Ник никак не мог поверить в происходящее. Ну не могла его мать возникнуть из ниоткуда!       Но и выгнать её не мог. Это было бы предательством по отношению к ней, пусть всего лишь и в воспоминании. Но сейчас её иллюзия значила для лиса больше, чем целый мир с его пустыми заботами.       — Я всегда с тобой, мой мальчик, — улыбнулась пожилая лисица, наконец обняв подошедшего сына.       Ну конечно… Расстояние и время — ничто для материнской любви.       — Ма, я… — Ник держался, чтобы не заплакать.       — Знаю, милый. Знаю… — она погладила его лапой по голове. Как когда-то слишком давно в детстве, отчего у Ника пошли по телу мурашки. Это было слишком реально, чтобы быть неправдой. — Я хочу, чтоб ты знал, сынок… я прощу тебе всё на свете. Только… вернитесь домой. Вы, оба. Дайте мне в последний раз увидеть вас не только в воспоминаниях. Николас, пожалуйста… ты должен выдержать, чтобы с тобой ни случилось. Твой дом тебя ждёт.       — Я вернусь мам… — Ник не смог себя сдержать. И начал понемногу всхлипывать. Слёзы стали падать на блузку, оставляя на ней маленькие влажные следы, но лисица не обращала на это никакого внимания. — Во что бы то ни стало вернусь, слышишь..? Я…       Его неожиданно прервал оглушительный скрежет когтей по стене коридора, из которого выходил Он.       Другой он.       Не говоря ни слова, дикий двойник Ника подошел к матери, оттолкнув лиса и, приобняв «мать» за талию, прошептал:       — Ты же понимаешь, что по иному мне не вернуться?       — Д-да… — так же тихо прошептала она, продавливая ком в горле и сдерживая слёзы, чтобы их не увидел её настоящий сын.       — Тогда прости сына своего! — прошипел Он ей на ухо, стиснув клыки.       Молча кивнув, миссис Уайлд обратилась к опешившему Нику, от толчка оказавшегося на полу.       — П-прощаю, с-сынок…       Едва услышав эти слова, безумный двойник, улыбнувшись, одним движением выпущенного когтя перерезал горло своей «матери». Лисица инстинктивно зажимала рану, кровь из которой тонкими струйками стекала на сменивший уже цвет блузку. Это настолько шокировало Ника, что он просто сидел, парализованный ужасом своего отражения. И тут… его мать исчезла. Просто испарилась! Остался только он… наедине с Собой. Тёмная сущность, так же улыбаясь во всю пасть, подошла к нему, обняла за плечи, заляпав кровью родного зверя.       — Надежда… это первый шаг на пути к разочарованию, — прошептал Он. — Отбрось её. Мы, хищники, не нуждаемся ни в чьей помощи… Наш отец — Гнев. А наша мать — Жестокость. Я — твоё спасение. Твоя настоящая сущность! — тот, другой Уайлд, перешёл на крик. — Пора уже сделать шаг мне навстречу!       Вместо того, чтобы ответить, Ник внезапно для самого себя, впился твари в глотку. Расцарапав его, Ник вырвал ему кадык и прорычал:       — Я… никогда… не трону свою мать! И НИКОГДА НЕ БУДУ ТВОИМ!       — А-ха-ха-ха… ты что? До сих пор не понял? — раздалось в голове лиса, после чего на его сознание обрушился оползень боли, возвращающий его в реальный мир.       — Ты уже мой.

***

      Открыв глаза от резкой боли, Уайлд не увидел ровным счётом ничего. Там, где он находился, стояла непроглядная темнота и тишина. Они сбивали его чувства и мысли с толку.       «Наконец то смерть со своим забвением пришла…» — в какой-то момент закралась в голову мысль. Однако сразу же за ней раздался злобный писк и живот пронзила острая боль, окончательно вернувшая лисёнка в бренный мир. Скрипя от злости и боли, Ник инстинктивно попытался подняться. Но в следующую секунду, он понял, что конечности хорошо зафиксированы на допотопном инвалидном кресле. Его словно облили холодной слизью, когда до сознания наконец-то дошло печальное положение вещей. Но была и хорошая новость: крыса, понимая что цель ещё жива, недовольно пища, убежала куда-то в темноту, оставив лиса наедине с собой. Посидев несколько минут, прислушиваясь к звукам собственного сердца, Ник стал замерзать. Мех, изрядно поредевший за многие дни, проведённые в Метро, ничуть не помогал. Наоборот — промокнув от липкого пота, он отводил жизненное тепло, рассеивая его в пустоте. Когда же стала окончательна ясна бесполезность зрения и слуха, хищник обратился к другому своему дару, подаренному природой: носу, почти не утратившего чувствительности. Учуенное им настолько не понравилось Нику, что тело мелко задрожало на стуле, а сам Уайлд вжался в кресло настолько, насколько сумел.       В округе витало множество разномастных запахов: небольшая, присущая всему Метро, затхлость, керосин, солёный, едва различимый аромат пота, табак, застарелая и не очень кровь и нечто металлическое. Последний выделялся своей необычностью, словно был лишним в комнате, либо чересчур… родным?       Было и множество другого, учуянного Ником, но разобраться в нем и своему к нему отношении, рыжик так и не успел. В комнату кто-то вошёл. Но гость либо был не из тихонь, либо специально шлёпал каблуками хоть и негромко, но достаточно для того, чтобы уши-локаторы Ника смогли расслышать каждый шаг. Запах, сопровождавший гостя, был лису смутно знаком, словно он уже чувствовал его раньше.       Раздался ужасный скрип от посадки на табурет. Чирканье спички. Рядом зажёгся одинокий огонёк керосинки, ослепляющий привыкшие к темноте глаза и не дающий разглядеть вошедшего, который тем временем достал что-то размером с аккордеон. И точно. Спустя несколько секунд заиграла музыка. Правда, не приятная и радующая душу, а адски исковерканная неумелой игрой настолько, что резала слух не хуже ножа. Несколько минут продолжался поток изломанной музыки, пока глаза, наконец, не привыкли к свету и Уайлд не увидел горе-музыканта. Прямо перед ним, за огнём лампы, расположился рыжеволосый Чеслав.       — Фиговый из вас музыкант. Прям как из меня — травоядное, — съехидничал Ник, узнавая в лице коменданта старого знакомого.       — Да и юморист из тебя тоже так себе, — вместо приветствия парировал Чеслав. — Ровно как и хищник, раз ты умудрился стать жертвой другого, куда более серьёзного хищника. Но всё же, мысленно согласившись, парень прекратил игру и, сняв с пояса аккордеон, затолкал его ногой под стол. — Хотя знаешь, ты прав. С классической музыкой покончено. Будем играть на других, авангардных инструментах.       Встав, комендант прошёл Нику за спину и выкатил справа от него небольшой столик на колёсиках, какие обычно используют для размещения инструментов в операционных. Только этот, в отличии от медицинского, явно использовался не для лечения.       — Хирургические ножи, паяльная лампа, ранорасширители, плоскогубцы… Перечислять можно несколько минут, но тебе это и так знакомо, м-м? Знаешь, а ведь они тоже умеют играть, но издают совсе-ем другие мелодии. Это, друг мой, целое искусство — заставить их петь так, как надо и при этом, чтобы концерт не закончился раньше времени. Многие не понимают такой музыки, слыша в ней лишь отдельные крики боли, отчаянные мольбы о смерти или рыдания. Сложная, в общем это профессия — музыкант. Мой путь как артиста и твой как непосредственного участника представления, к сожалению, не устлан сантиментами.       — Чего тебе от меня надо? — Ник, повысив голос, пытался освободить лапы, но крепкие ремни не давали это сделать. — Пытать будешь?       Чеслав только рассмеялся, прикусив после этого разбитую снизу губу.       — Кто, я? Ты что, настолько плохого обо мне мнения? Я хирург-учёный, а не маньяк. Поэтому… никаких пыток. По крайней мере, без веской необходимости, которая, к счастью, уже маячит на твоём горизонте. Понимаешь… мне от тебя нужно всего лишь две вещи: сотрудничество и немного разумности в действиях.       — Чего-о-о??? — от услышанного, Ник совершенно сбился с толку. То этот псих сначала откровенно пугает, то предлагает сотрудничество! Причём второе страшило гораздо больше, нежели пытки, из-за своей крайней неопределённости. Лис по жизненному опыту знал, что соглашаться с такими, как Чеслав — хуже смерти. Это как подписать себе приговор на вечные муки, которые будут подтачивать душу, всё больше толкая к трусливому и отчаянному суициду.       — Сотрудничество и разумность, — спокойно повторил комендант. — Не так уж и много, не правда ли? — и, не дав Нику ответить, продолжил. — Суть такова: мы сейчас с тобой поговорим о твоей пассии — мутанте-кролике, как там её… Джуди Хоппс, верно? Ты мне расскажешь о ней кое-какие интересующие меня детали, информацией поделишься… может даже свои мысли мне изложишь, если конечно мозгов хватит, а я уж…       Услышав про подругу, сердце Ника начало стучать, будто колеса о шпалы. Что-то подсказывало лису, что парень знает о судьбе Джуди, но нарочно пытается разговорить его.       — Ничего я не собираюсь тебе говорить, — перебил его Ник, в следующий момент пожалев о сказанном.       — Все вы, мутанты, одинаковы. Ладно… то есть, по твоему лучше умереть под моим скальпелем, препарированным заживо?       — Н-нет, погодите... Мне это тоже не нравится… — сглотнул он, стараясь выверять свои слова, понимая что от них сейчас зависит абсолютно всё.       — А что тебе нравится?       — Ну, знаете… мне бы понравилось, если бы вы меня просто отпустили.       — Мечтатель… — улыбнулся комендант — Боюсь, у меня для тебя две новости. Скажу сразу, что с Красной линии ты уже никогда не уйдёшь. Живым — уж точно. Зато ты сможешь обеспечить себе и своей подружке тёплое местечко, где ты сможешь заняться, чем только твоя душа пожелает.       — Отказ… не принимается?       — Естественно, нет. Либо сотрудничество, либо…       Оставив предложение зависнуть в воздухе, Чеслав подошёл к шкафу по правую сторону от себя и достал из него две увесистых банки. Когда он подошёл с ними обратно, то шерсть Ника буквально встала дыбом от вполне осязаемого ужаса: в одной из ёмкостей в формалине плавала голова профессора Михаила…       — О-о-оу… я вижу, вы знакомы? — псих заулыбался ещё шире, видя выражение морды лисёнка. — Всё, что осталось от отца… — вздохнул Корбут-младший. — Но ты не волнуйся! Пусть я и пошёл по его стопам, я не буду использовать тебя, как подопытную крысу. Ещё чего. Думаешь, зря я ради этого через всю линию ехал?       И он подмигнул Нику, который в это время продолжал с ужасом смотреть на ёмкости с формалином. Ему вдруг стало ясно, для чего предназначалась вторая банка. Точнее, для кого. Внутри лиса расползался парализующий волю холод. Хотелось отвести взгляд от открытых глаз мертвеца, но не получалось. Открытый, словно в немом крике, рот головы совершенно лишал сознание способности мыслить здраво.       «Кем надо быть, чтобы сотворить такое?..» — в панике размышлял он. Нет, ему было ничуть не жаль старого профессора, который на деле лишь прикидывался им. Но только не таким образом. А теперь ещё выяснилось, что он дал потомство. Теперь же сын покойного Михаила Андреевича устал ждать какой-либо нормальной реакции. Удовлетворённый полученным результатом, он поставил отца к себе на стол, а пустую отнёс куда-то в соседнюю комнату. Вернулся он уже со шприцом наготове, наполненным какой-то жидкостью, цвет которой лис не мог разобрать из-за неяркого света.       — Знаешь… я дам тебе время подумать над моими словами. А пока, в качестве жеста «доброй» воли, можно тебя нормально подлечить. В конце концов, я ведь хирург, да и мутантов исцелять ещё не приходилось.       Оперативно оказавшись возле Ника, он вогнал иглу лису прямо в горло, впрыскивая в кровь неизвестный препарат. Было ужасно больно, но заскулить Ник себе позволить не мог. Только не перед Корбутом, который, казалось бы даже немного разочаровался, не услышав ожидаемого воя.       — Какого чёрта?! Ты чего мне вколол?! — занервничал Ник, начав сумбурно вертеться в кресле.       — Почувствуешь через минуту, — хмыкнул комендант и покатил кресло в соседнюю комнату, оказавшуюся небольшой и чистой, по меркам Метро, операционной с лампой направленного света на потолке, шкафчиком с инструментами, из которого бил фиолетовый свет, и прочим оснащением для проведения операций. Почуяв запах пропитавшего помещение спирта, Ник поморщился и едва не закашлялся. Рядом с операционным столом стоял столик, на котором уже лежали готовые к работе инструменты, сияющие непривычной чистотой. Дополняло всё это стоявшая рядом пустая банка. Он хотел было спросить, для чего Чеслав её поставил именно сюда, но неожиданно осознал, что язык совершенно не слушается своего хозяина. Ровно как и всё остальное тело, вроде как сохранившее при этом чувствительность. Из глаз покатилась одинокая слезинка обиды. Он был в абсолютной власти Чеслава. При этом даже не способный произнести ни слова! Не способный сопротивляться.       Полная беспомощность.       Одев халат, перчатки и маску, Корбут включил лампы направленного света, после чего неожиданно ткнул иголкой Ника в плечо. От резкой и неожиданной боли всё, что смог сделать лис — это молча промычать.       — Значит на вас, мутантах, это тоже работает, — удовлетворённо произнёс комендант, освобождая лапы Уайлда и перекладывая тело на стол — Я, конечно, не должен тебе ничего рассказывать, но просто не могу молчать! — с энтузиазмом говорил Чеслав, смотря в лисьи глаза, наполненные отчаянием и страхом. — Видишь ли, я собираюсь вскрыть твои раны, которые, судя по всему, постоянно гноятся и кровоточат. Они не заживают потому, что неучи, оперировавшие тебя, оставили инфицированные участки плоти, вместо того, чтобы вычистить её. Тот факт, что ты ещё ходишь по туннелям, не сдохнув от заражения крови, можно назвать чудом и интересным предметом для исследований. Общий, да и местный тоже, наркоз мне жалко тебе давать, поэтому я вколол тебе химию собственного производства. Правда, она предназначена для особо важных пленных, некоторое время сохраняя разум чистым для боли и не позволяя умереть от шока во время «допроса с пристрастием», но я думаю, что и ты сможешь оценить все плюсы личного лицезрения операции. Или, вернее, будет сказать мордозрения? Впрочем, не важно. Я думаю, ты меня понял.       Ник очень хорошо его понял. Хоть ему и собирались лечить незаживающие раны, но он прекрасно знал, что будет это ничуть не больнее настоящей пытки, на которую только способен самый жестокий палач мира.       «Я должен это выдержать…»       По коже начала елозить туда-сюда бритва, убирающая волоски с места операции.       «Ради Джуди…»       Шрамов коснулась вата, пропитанная холодным антисептическим раствором, обеззараживая место вскрытия плоти. Лисье сердце билось словно летучая мышь, попавшая под источник света.       — Будет немного больно. Сейчас укусит комарик, — прервал его мысленную мантру хирург, после чего пустил в ход скальпель.

***

      Если бы Ник мог закричать, то давно сорвал бы себе голосовые связки. Но вместо этого, лис мог лишь беззвучно плакать, теряя остатки разума и чувство времени в пламенной агонии, разливающейся по грудной клетке, и расходящейся волнами во всему телу. Стало абсолютно плевать, что происходит и ради чего это всё. Всё, чего больше всего хотелось Нику, сжимающему от мучений зубы и скрипящему клыками — это умереть. Уйти туда, где нет страданий. Туда, где нет проблем.       Туда, где нет Чеслава Корбута с его скальпелем, острым как бритва.       От движений коменданта-хирурга голова Ника упала набок и всё, на что он мог смотреть, — это на пустую и блестящую банку. Лекарство, введенное ему в шею, начинало заканчивать своё основное действие и от боли сознание стало покидать тело бедного пациента.       Последнее, что увидел Ник перед погружением во тьму, был сосуд, залитый формалином, в котором плавала его голова.