Глава 12.
9 декабря 2021 г., 12:10
«Не должен был делать это»
Домой я вернулась только в пять утра. Несколько заходов в пабы Лондона сильно затуманили сознание; забывчивость – моё обычное состояние, но после выпивки это чувствовалось, как нечто прикольное. Я любила в таком состоянии тянуть слова и обниматься: казалось, это всё, что нужно для счастья. В общем, домой я пришла сильно пьяная. Взбешённая мама принялась было отчитывать, но угодила в мои крепкие объятия, услышав единственную заученную из уст Паоло Роверси французскую фразу: «J'ai t'aime! J'ai t'aime tres bien!». Кажется, тогда мама поняла: лучшее, что можно сделать с неадекватной дочерью – поскорее уложить спать. Всё случившееся после концерта стёрлось из памяти, но чувство недосказанности и некоторой обиды не давали покоя. Умом я понимала, что вряд ли в состоянии сейчас кому-нибудь позвонить, или даже встать, но сердце требовало разузнать в чем дело. Нельзя назвать удачной мою первую попытку спуститься к телефону: чувствуя, как одеяло медленно сползает с головы, я ухватилась за край матраса и подтянулась. В глаза хлынул яркий свет настольной лампы, и голова тут же закружилась, не давая сфокусировать взгляд на собственных коленях. Я чувствовала себя ужасно, тело ощущалось как вата. Мозг словно взрывался, а желудок скрутило спазмами, и мне совсем не было смешно. Я снова рухнула на кровать, а затем ещё долго лежала и просто смотрела в потолок, пытаясь собраться с силами. И думала, что лучше бы я вообще не просыпалась. Вторая попытка оказалась удачнее. Я смогла встать и даже дойти до ванны, чтобы умыться. Правда, склонившись над раковиной, стала задыхаться и почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Пришлось вернуться к себе в комнату, так и не закончив утренний ритуал. После ещё двух моих попыток выйти из комнаты, домой из магазина вернулся папа. Он купил какие-то новые таблетки от похмелья, которые растворялись в воде, как шипучка, и заставил выпить это «чудо лекарство» залпом. На вкус оно отдалённо напоминало какие-то витамины и горькие целебные травы от простуды. Я их терпеть не могла. — Пей-пей, — меня скрючило от горечи и желания отчистить желудок от этой гадости обратно в стакан. Папа погладил меня по спине, устало улыбнувшись, — и затем ложись. Тебе нужно выспаться хорошенько, чтобы… Он вдруг замолчал, опустив взгляд на опустевший стакан, затем повертел его в руках, как будто в чем-то сомневаясь. Я опустила голову на подушку, с усилием выдохнув. Сил не хватало даже на то, чтобы задать вертевшийся на языке вопрос. Впрочем, папа сам продолжил. Он вдруг сделался таким грустным и подавленным, как-то мигом состарился, ссутулился и зазвучал сдавленно. — Мы за тебя очень беспокоимся, солнышко. Ни в коем случае не хочу тебя торопить ни со студиями, ни с поиском работы, но… Внизу пронзительным визгом затрещал телефон. Так громко, что мне пришлось накрыться одеялом с головой и зарыться в подушку, прижав ладони к ушам. — О, это, наверное, твоя мама… — предположил папа и, судя по воцарившейся тишине, поспешил ответить на звонок. Теперь снизу доносилось только неразборчивое бормотание, изредка прерывающееся легким кашлем. Я старалась вслушаться, но слова ускользали, перебиваемые собственными мыслями. На душе скреблись кошки, а комната, непрогретая и мрачная, давила на сознание. Как я могу быть такой беспечной? Ведь до сих пор сижу на шее у родителей, когда остальные мои сокурсники из колледжа уже давно съехали от родственников, завели собственные семьи и сделались ответственными работягами. Что стоил один только Сид Уайтчепел – я на его фоне меркла и исчезала, как будто засасываемая черной дырой. Сид уже подписал контракт с «Elle», он уже делает блестящую карьеру в Париже, тогда как я лежу тут с жутким похмельем и мечтаю только выспаться. Разве так я представляла себя в девятнадцать лет? Нет. Я хотела большего. Хотела быть кем-то – не официантом, не случайным ассистентом, не продавцом в магазине, но фотографом, чьё имя узнают и с чьим мнением считаются. Хотела печататься в журналах, выигрывать конкурсы, ездить по всему свету и знакомиться с замечательными людьми. Так почему же я остановилась? Когда именно свернула не туда? И как исправиться? Телефонный разговор родителей затянулся. Я пролежала в тяжелых раздумьях ещё несколько минут – не сосредотачиваясь, но вгоняя себя в тоску – пока вдруг не начало казаться, будто сами стены против моего присутствия в доме. Мне с трудом удалось вернуть настроение в норму, откинуть мысли и отвернутся к окну. Солнце медленно и плавно поднималось над Лондоном, окрашивая верхушки деревьев и крыши домов розоватым рассеянным цветом. С каждой минутой его лучи светили все ярче и ярче, небо постепенно становилось алым, с проблеском первых персиковых облаков. К вечеру они, конечно же, объединятся в одну огромную тучу и прольются на землю дождем, но, пока этого не случилось, светлеющие и полупрозрачные, облака как губки впитывали в себя зимний отблеск небесного светила, делаясь неуютно большими. Они уже не вмещались в маленькой раме моего окошка, и вся их воздушность теперь казалась мне угрожающей, заостренной, вязкой. Они принимали причудливые формы как пена, расплываясь на янтарном небосклоне, превращаясь то в неведомых чудищ, то в неприветливые лица, то в поражающие воображение ужасные сцены жестокости. Я зажмурилась, услышав собственное сердце, и рывком повернулась на другой бок. Перед глазами все ещё стоял отпечаток страшного пейзажа, но теперь он виднелся в негативе и не слишком угнетал. Однако что-то в моей комнате изменилось с восходом солнца. Я чувствовала это в стремительно замерзающих руках, видела в остановившихся настенных часах и слышала в непрекращающемся бормотании отца – что-то как будто приближалось, медленно шагая по ступенькам к моей двери. Воздух мгновенно наполнился запахом сырости, и это ощущение было слишком сильным; сердце снова замерло, пропуская пару ударов, и я почувствовала, как к горлу вновь подступает тошнота. Отрывки воспоминаний врезались в память, как осколки разбитого зеркала – больно и остро откликаясь в сознании, впиваясь в глаза, руки, талию, поясницу – это было зеркало, в котором четко виднелось собственное очертание: оплывшее, заспанное, помятое. Я то куда-то собиралась, не предупредив родителей, то смотрела в окно движущегося поезда, видя лишь серое небо и проскальзывающие дома, то сидела возле камина в доме Дэйва и рассматривала какие-то фанатские письма... Ещё секунда, и меня бы вывернуло, если... если б вместо тошнотворной сладости, я не почувствовала в своём рту жгучий вкус крови. Мой рот и горло горели, а голова кружилась, и где-то совсем близко слышался скрип тормозов и угрожающее шипение какой-то части раскорёженной машины. Сирена скорой помощи, топот медработников, скрежет развороченного металла – я уже не видела, но продолжала слышать и чувствовать ту самую сильную боль, когда увесистое тело водителя обрушилось на маленькую хрупкую меня. Я билась в истерике, царапала ногтями чудом уцелевшее стекло и звала на помощь до тех пор, пока две пары крепких рук не вытащили меня наружу из-под обломков. Затем этот отрывок вспыхнул – ослепляющее ярко, обжигающе больно – шаги зазвучали снова, удаляясь, и тогда я услышала голос, который с трудом могла разобрать сквозь треск рвущегося сознания: «Мы сегодня с тобой проведем целый день на воздухе. Ты ведь не против выйти на улицу и немного погулять?» Я поёжилась, потирая ушибленную руку. Страх оказаться рядом с машинами на проезжей части сковывал и приводил в ужас. Яркий свет фар и их шумные моторы пугали не хуже самых страшных ужастиков, показываемых в кино. Я мотнула головой, желая остаться дома, попить чай с булочками, запах которого с самого утра манил и дразнился малиновым джемом и сахарной пудрой, но бабушка, чей голос звучал ласково, но настойчиво, восприняла мой жест иначе. Она, резвая и бойкая, присела на колени, чтобы не склоняться надо мной (говорила, что это – признак неуважения к детям), и широко улыбнулась: «Хорошо, Чарлин. Не бойся – за калитку мы не будем выходить. Я дам тебе самое ответственное задание сегодняшнего дня – полив газона. — Бабушка встала прямо и вновь выглянула в окно: — Погода сегодня замечательная. Тепло, безветренно и, кажется, солнышко то и дело скрывается за белыми пушистыми облаками. Будет о чём написать в дневнике, верно?» Я почему-то не могла возразить. Совсем не могла ничего сказать. Меня как будто парализовало, и только мысль о "самом ответственном задании" немного приводила в чувство. Бабушка открыла дверь и взяла меня за руку. Моя маленькая детская ладошка ощущала неприятную сухость старческой кожи, но мне тогда казалось, что так и должно быть, что все бабушки сразу вот такие... Взрослые. Она открыла дверь, впуская свежий утренний воздух в теплый дом. Солнце блеснуло в глаза, отражаясь от воды в лейке, и мимо моего носа бесшумно пропорхнула бабочка. Я отшатнулась, неуверенно взглянув за плечо, но бабуля подтолкнула меня вперед, приободрив: «Видишь, как тебя тут встречают? Как весело запели птицы, как – вон там – вылезла из дупла белочка... Тут совсем не страшно, Чарлин». Я неуверенно сомкнула губы и уронила пару слезинок – настолько не хотелось врываться в ужасное утро, но бабушка снова ласково проговорила: «Не плачь, не плачь, хорошая моя, — она погладила меня по волосам и подтолкнула наружу, — не спеши, осмотрись. Всё же хорошо – смотри, какой рассвет!» И я послушно сделала несколько шагов вперед. Всё вокруг действительно выглядело очень приятным, но сердце колотилось где-то под горлом, словно я была ещё слишком мала, чтобы вот так спокойно выходить из дома. За мной захлопнулась дверь, и путь назад оказался в мгновение отрезан. Я тут же присела на корточки, старалась спрятаться за живой изгородью от вида на дорогу. Это было бессмысленно – бабушка жила в «тупике» и машины сюда заезжали крайне редко. Прятаться мне быстро наскучило – спина уставала, да и ноги тоже. Тем более, в земле копошился отряд муравьев, и я, по всей видимости, закрывала путь к их домику. Они сначала старались как-то обойти странно возникшую перед ними сандалию, но затем приняли решение поползти вверх, и я вскочила с места, уступая им дорогу. Насекомые заставили отвлечься от страха. С любопытством и неким появившимся азартом я подвинулась ближе к лейке и заметила водомерку, скользившую по водной глади, словно на коньках. Она как будто танцевала причудливый танец, дожидаясь пищи, но я-то знала, что скоро лейка опустеет и весь ее танцпол уйдет на полив бабушкиной клумбы. Поэтому начала операцию по спасению, вылавливая напуганное насекомое маленькой травинкой. Она металась по углам, не желая цепляться за напугавший её предмет, поэтому мне пришлось взять себя в руки и вычерпнуть водомерку своей ладонью. Странное насекомое скрылось за изгородью, и я, отряхнув руки, встала с колен. Солнце только-только начало подниматься над головами, оно ещё не пекло, но уже тепло щипало щеки. Оно выглядывало из-за листьев деревьев, лучами освещая уже начавшую темнеть траву. Рассеянный свет проникал в окна бэзилдонского дома – бабуля распахнула занавески и широко открыла ставни, давая воздуху свободно бродить по её уютной гостиной. Я обернулась на соседние дома, стараясь не смотреть на новенькую заасфальтированную дорогу и заметила, наконец, что стояла на улице совершенно одна. Хотя из-за угла и слышались ребяческие возгласы, я не обращала на них внимания, вслушиваясь в щебетание птиц, доносившееся из скворечника. Решив начать уход за цветами без бабушки, я крепко взяла лейку за торчащее сверху ушко и резко оторвала её от земли. Вода в ней сделала глухой «бульк-плюх» и успокоилась. Я застыла, привыкая к навалившейся тяжести, и попыталась смахнуть свалившуюся на глаза челку. Не получалось. В этот момент начала различать голоса мальчишек, те самые, которые ранее слышались из-за угла. Они смеялись над моей неуклюжестью, противно гаркая и позволяя обзываться. Пока я была занята челкой, один из голосов резко оборвал все остальные, и наступила тишина. Потянуло табаком. Мерзкий запах не давал вдохнуть и собраться с мыслями. Я впервые за всё лето вышла на улицу и тут такое! «Вот сейчас посмотрю, кто из них самый дуралей и сама над ними посмеюсь! Проучу их, у-ух!» — я со всей силы зажмурилась и резко повернулась на мальчиков так, что даже челка слетела, наконец, со лба и снова расположилась на боку. Взгляд упёрся в Дэйва Гаана – самого спокойного из всей гулкой компании. Во мне моментально что-то щелкнуло, я побледнела от ужаса: Дэйв не должен быть здесь! Я бросила лейку и помчалась к бабуле, но остановилась в гостиной, отряхивая яркий желтый сарафан от налипших комочков земли. И чем больше я их смахивала – тем больше их становилось. Они падали на сандалии, липли к ногам, спутывались в руках, образовывали одну вязкую кашицу, парализуя мои движения. Я хотела позвать бабулю на помощь, но не могла – горло сдавило чем-то жестким, неподатливым и колющим, будто шипами роз, растущих в саду за домом. При этом мне не было ни страшно, ни больно – лишь неприятно от невозможности сделать что-либо. Пока я ловила ртом воздух и пыталась протолкнуть его через стиснутое горло, мне начало казаться, что все чувства и ощущения стали чем-то единым, плотным и густым, и этот желеобразный ком стал распространяться по моему телу от пяток до макушки, делая тело неподъемным. Всё пространство вокруг меня вдруг изменилось – ковер в гостиной сбился, выцвел, покрылся пылью; деревянный паркет сгнил, на нём проступили мох и плесень; обои в гостиной облупились, потрескались, слезли; штукатурка под ними высохла и рассыпалась. Стеллажи с книгами опустели, с них комками свисала паутина, старенькие часы потемнели, проржавели и остановились. Прямо за мной раздался глухой удар и хруст – люстра упала на пол, разодрав ковёр и проломив деревянные доски. Снизу повеяло сквозняком. «Не заходи сюда, Чарлин, — бабушка всё ещё расхаживала по кухне, не тронутой временем. Из её окна светило солнце, слышались звуки любимой бабушкиной композиции Клода Дебюсси, доносились запахи пирожков с малиновым джемом. Я послушно стояла среди заброшенной разрушенной гостиной и вслушивалась в каждое слово бабушки. Её голос становился тише, уносился дальше, переходил на шепот, пока не растворился окончательно в нарастающем гуле извне, завершая монолог словами, которые врезались в память только после моего пробуждения: — Тебе еще слишком рано». Бабушка осталась за пределами моего восприятия, словно она была сама пустота, небытие, из которого не существовало возврата. В тот самый момент я услышала какой-то скрип, звон или шорох, и, словно вынырнув из тьмы, резко развернулась к источнику звука. Снизу кричал папа: «Солнце, это Дэвид! — Несколько секунд полной тишины и снова крик: — Мне сказать, что ты не можешь подойти?» Я кое-как выбралась из своего маленького теплого убежища и, придерживаясь за перила, спустилась вниз. Перед глазами до сих пор все плыло и усталость тяжестью давила на всё тело, но ради Дэйва я была готова перетерпеть любые недомогания. — Только прошу – говори тише, — взмолилась я, свободной рукой массируя висок. Это немного отвлекало от головной боли. Я выдвинула табурет и взгромоздилась на него с опаской. Боялась промахнуться и снова грохнуться на пол. Ещё одного падения моя и без того больная поясница не пережила бы. — Ты бы знал, какой сон мне только что приснился… — Ты уже спишь? — он удивленно выдержал паузу, но, собравшись с мыслями, продолжил: — А я хотел рассказать, как мы сегодня с ребятами по заснеженному Нью-Йорку шастали, а тут… — Сегодня что, уже двадцать второе? — пробубнила я, провожая папу взглядом. Он, в отличие от мамы, не любил подслушивать чужие разговоры, поэтому поспешил скрыться на кухне, откуда тут же загремела посуда. — Что-то долго я спала. Как прошел концерт? Он не ответил, явно замешкавшись. Я за это время успела накрутить на палец телефонный провод и запутаться в нем, ни о чем не задумываясь. — Э-эм… — глухо протянул Дэйв с неким подозрением в голосе. Я с силой выдернула палец из цепкой хватки пружинистого шнура и тряхнула головой, скидывая челку на ее законное место. Закрались сомнения, которые я старательно отгоняла. — Ты в порядке, Чер? Но, заострив внимание на настенном календаре, застыла с приоткрытым ртом. Прошло уже три дня, и это осознание как отрезвляющая пощечина ударила в лицо: оно вспыхнуло, залилось краской, затруднило дыхание; тело оцепенело, я не могла даже отвести взгляд от собственного отражения в зеркале – на мгновение оно показалось мне чужим и пугающим. «Я же не потеряла память, ведь нет? — отчаянно повторяла я себе, но звучала предательски неуверенно. — Я ведь не могла забыть что-то связанное с Дэйвом!». Парень, видимо, почувствовал неладное, потому как поспешил напомнить: — Ты уже несколько раз задаешь эти вопросы про «двадцать второе» и «концерт», — он выдохнул в трубку, от чего динамик громко зашуршал, и неловко предположил: — Ты либо прикалываешься, либо до сих пор дуешься из-за Дэна. Я приложила холодную руку ко лбу, стараясь успокоиться и взять под контроль вновь угасающее сознание – Дэйв завёл меня в тупик, требуя дать хоть какой-то ответ, и из-за этого становилось только хуже. — Извини, Дэйви, не хотела тебя пугать этой шуткой… — я рассеянно поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, заметив, как плавно звучал собственный голос. В нем не слышалось ни волнения, бушевавшего в сердце, ни страха, засевшего в мыслях – ничего. Я решила оправдаться, почему-то вспомнив, как надо мной подшутили Мартин и Флэтч: — Получилось, как с тем дурацким розыгрышем, да? Думала, что это будет хотя бы забавно. Дэйв сначала усмехнулся, но сразу же посерьёзнел: — Ты меня так больше не разыгрывай, хорошо? А то твои притворства кажутся слишком натуральными. В диалоге снова образовалась пауза, прерываемая только потрескиванием в трубке и моим сбивчивым дыханием. Я не была до конца уверена, что он поверил мне. Однако Дэйв, немного повозмущавшись, всё-таки продолжил рассказ о гулянке в Нью-Йорке, и я, размазывая по щекам красные пятна, вздохнула с облегчением, отбросив на время все сомнения и хладнокровно подавив тревожность в душе. Но как только мы распрощались – беспокойство нахлынуло ураганом эмоций и нервозностью. Я бы очень хотела признаться Дэйву, но слова просто застревали в горле, вызывая ощущение неправильности происходящего. Как будто я не должна была ему говорить. Как будто от этого могло произойти что-то ужасное. Но что может быть ужаснее девушки, не доверяющей своему парню?..***
«Иногда мне жаль, что я не умер»
Хуже этого – только взвалившаяся на плечи беспомощность. Что я могла? Признаться окружающим, что потихоньку схожу с ума и теряю грань между сном и реальностью? Что путаюсь в собственных мыслях и вижу этот мир отрывками? Что каждый раз после «пробуждения» негативные эмоции от очередного забытого эпизода настолько сильно впиваются в голову, что она начинает трещать по швам, оставляя меня недееспособной еще на несколько минут, и я в дикой панике начинаю захлебываться собственными слезами? Я не знала, как о таком рассказать. Старалась поменьше выходить из комнаты, отменила все планы, не отвечала на телефонные звонки и закрылась в себе. Мне было страшно оставаться одной, но ещё страшнее – с кем-то. Я кое-как убедила родителей, что всего лишь простыла – обманула градусник, съев грифель от карандаша, и имитировала страшный кашель, когда мама поднималась узнать, как у меня дела. Мне было очень стыдно перед всеми, но я не знала, что делать. Пойти к специалисту не могла – каждый раз, когда переступала порог дома, сознание отключалось, и я снова оказывалась в кровати на следующий день, а как только приходила в себя – всё начиналось по кругу. Я рыдала каждый день от осознания собственной никчемности, от того, что не могла довериться даже самым близким, потому что не хотела напрягать их своими проблемами, не хотела, чтобы за меня волновались еще сильнее. И дни из-за этого превращались в пытку, мне приходилось врать и родителям, и друзьям, что со мной всё в порядке, потому что я уже начала лгать и не могла остановиться. Мне хотелось извиняться за каждое сказанное слово, я хотела выкинуть из головы этот клубок запутанных эмоций и прекратить ощущать боль в душе из-за единственного желания: «хотела бы я никогда не рождаться». Казалось, что так было бы легче всем. Это состояние крайней подавленности длилось до самого февраля, пока однажды ко мне в комнату не ворвалась Розалин Франке. За окном тогда громкими каплями хлестал дождь, отбивая неразборчивый ритм по карнизу, сбивая меня с очередных мрачных мыслей и отвлекая от единственного утешения – чтения. Я едва ли смогла бы разобрать за этим шумом чьи-то шаги, приближающиеся к моему убежищу, поэтому, когда Роза вдруг поздоровалась своим высоким тёплым голосом, заставив меня усомниться в реальности происходящего, я никак не отреагировала. Посчитала, что слуховые галлюцинации, предшествующие очередному обмороку, снова настигли в самый неподходящий момент. Я просто устала с ними бороться – сдалась, закрыв голову руками, уткнувшись лбом в раскрытую передо мной книгу. «Ну, всё как тетя Амелия говорила», — только это высказывание смогло побудить заглянуть в зеркало на туалетном столике. Роза, держа в руках раскрытый мокрый зонт, ногой старательно расчищала пол от скопившихся там канцелярских принадлежностей. Затем, когда ей это всё же удалось, она расположила зонт прямо посреди комнаты, а сама подошла ближе ко мне: «Надеюсь, ты всё так же не веришь в приметы», — и постучала ногтями по столу, привлекая внимание. «Я не в настроении», — предупредила я, снова закрываясь руками от всего мира. «Да уж вижу, — хмыкнула подруга, но затем, зашуршав рукавами своей новенькой блузки, издевательски медленно протянула: — Кажется, я с утра сегодня видела твоего Дэ-эйви». Не знаю, на какую реакцию она рассчитывала, но я закрыла уши руками, почувствовав, как сердце резко ухнуло вниз, больно ударившись о грудную клетку. Меньше всего сейчас хотелось думать именно о нем, но сознание уже вырисовало его точный портрет: каждую морщинку на улыбающемся лице, каждый рубец на припухлых губах, нежные теплые руки, глубокий голос, запах одеколона и его самого. Я тосковала по Дэйву, и понимала, что снова осмысленно отталкиваю его, хотя могла бы рассказать о проблеме и получить поддержку хотя бы от него. Роза не могла его видеть, и умом я это понимала – Depeche Mode гастролировали по Великобритании и в данный момент находились в Портсмуте. Поэтому я вяло стряхнула остатки милого сердцу образа, резко переключив внимание на довольную собой подругу. — Ну, так и знала, что ты только на Гаана реагируешь, — обиженно фыркнула Роза, облокачиваясь о стол, — а на лучшую подругу забила совсем. — Хотела бы я на него так не реагировать, но ты же знаешь, — тягуче ответила я, отвернувшись к окну, — с Риком было то же самое. — Нашла, кого вспомнить! — тут же возмутилась Розалин, поставив одну ногу перед другой, скрестив их. — Это ты из-за Фармера из дома выходить перестала? Или с Дэйвом поругались? Или давай, рассказывай уже, я что, вытягивать из тебя должна, что ли? Я прикусила губу и потерла внезапно вспотевшие ладони: «Ну вот и что мешает тебе признаться во всем сейчас, а, Чарла?» — вопрошало сознание, но ответа не последовало. Молча откинувшись на старом деревянном стуле, я запрокинула начавшую гудеть голову и закрыла глаза, борясь с мерцавшими обрывками из прошлого и собственными мыслями. Всё зашло слишком далеко. В целом – потеря каких-либо частей памяти – плохой знак, а тут стираются целые дни, усиливая давно прошедшие моменты, выдвигая их на передний план, оттесняя настоящее. Я вновь и вновь переживала старые воспоминания так, будто они происходили «сейчас», и с каждым днем мой внутренний мир становился все более хрупким. Я разрушалась, как старое здание – трескалась и осыпалась. Перестала быть собой. — Мне страшно, — прошептала я, разрушив тишину, но до сих пор держала глаза закрытыми. Боялась, что могу оказаться в совершенно другом месте, если открою их. — Не могу объяснить, что происходит, но… — О, я догадываюсь, что с тобой происходит, — поспешно прервала подруга, звуча торопливо и заинтересованно, — но мне нужно услышать это от тебя. Как ты себя чувствуешь? Я глубоко вздохнула, скрестив руки на груди. Судя по звуку, Роза теперь находилась где-то слева и совсем близко ко мне, так что я предположила, что мы вдвоем уже сидим на диване. — Как себя чувствую… — повторила я, задумчиво вытянув ноги и быстро распахнув глаза. Нет, я всё ещё сидела на стуле перед туалетным столиком, а Роза, выдвинув табурет, уселась на него. Свою комнату я видела сквозь белую пелену и никак не могла сфокусироваться ни на одном предмете. — Ничего не понимаю и хочу умереть. — Умереть, как бабушка? — зачем-то спросила Роза, не меня интонации. Меня передёрнуло, и эта дрожь моментально усилилась, резонируя во всем теле. Холодок медленно пополз по коже, и я четко услышала бабушкин голос, твердивший «тебе еще рано». — Я предполагаю, что все тянется из прошлого, Ди, — пояснила девушка, — но мне всё ещё нужно проверить другие догадки. — Будешь на меня давить теперь? Я не поверила ей. Мне вдруг показалось, что она просто смеётся надо мной. — Скорее, выискивать триггеры. Я поспрашивала у наших преподов, — кивнула Розалин, тем самым напомнив, что не зря учится в медицинском колледже, — которые практикуют до сих пор, и вот невролог – хороший дядька – заподозрил неладное. Сказал, что у тебя, возможно, есть какая-то непроработанная травма или даже несколько. Если я смогу узнать, на что ты негативно реагируешь – получу зачет автоматом. — Роза быстро поправила себя: — Но, вообще-то я не из-за отметки на это согласилась… Будет хорошо, если ты сама подскажешь, что вызывает у тебя, ну, желание умереть. «Не знаю, — вздохнула я. Если бы знала, наверное, смогла бы себя контролировать. Однако надежда на возможную помощь со стороны подруги заставила подчиниться ее экспериментам. Я указала на спрятанный под подушкой дневник и затем перевела взгляд на фотоальбом: — Можешь попробовать найти что-то в них». Роза, шумно встав с места, протянула мне фотоальбом, а сама пересела на кровать и принялась внимательно изучать дневник, поджав губы. Ее молчание не затянулось надолго, и уже через пару пролистанных страниц она начала высказывать предположения и насчет Рика Фармера, и по поводу Дэйва и наших с ним отношений, и бабушку упоминала не раз. — Ты что, чуть замуж не выскочила?! — воскликнула она, дойдя до страницы о Поле Уайтхеде. — Почему я об этом не знаю?! — Никто не знает, кроме Дэйва, — тут же промямлила я, теребя корешок фотоальбома. — Пипе-ец ты, конечно. — Она продолжила читать, бурно реагируя на каждую строчку о моём бывшем женихе. Она при этом выглядела так, будто смотрела какой-то сериал – эмоционально всплескивая руками и хмурясь на каждое предложение. Но она вдруг остановилась и перевернула пару страниц назад, поставив указательный палец на что-то определенное, и, сощурившись, произнесла: — Ты что, в какой-то момент начала ненавидеть Дэйва? У меня тут же закололо в голове, и я обхватила ее руками, закрывая пальцами глаза: «Это не ненависть». «Тебе нужно показаться врачу, Ди, — обеспокоенно произнесла Роза, вскочив с дивана. Она начала рыскать по моим полкам, что-то шепча себе под нос, но затем обратилась ко мне: — А где твой новый дневник? Этот ещё в декабре закончился, а сейчас февраль уже». Я отрицательно кивнула, давая понять, что перестала его вести. «Ох... Бабушка Элли не зря тебе тогда советовала свои дни записывать, — подруга снова села рядом, пристально наблюдая за моим самочувствием. Я никак не могла отдышаться и прийти в себя – перед глазами всё ещё стояла сцена, как я на перроне кричу Дэйву, что ненавижу его. — Слушай, Ди. Давай я сейчас спрошу у нашего невролога, сможет ли он тебя принять? У него клиника недалеко от Фулхэма – чуть севернее Хаммерсмита, забыла, как тот район называется». Отказываться было глупо. Так что Розалин, хлопнув ладонями по своим коленкам, быстро спустилась к телефону. Меня продолжало трясти. Мало того, что я сама со своими проблемами не могу справиться, так ещё и других напрягаю и заставляю волноваться. Надо было сразу, как только это начало происходить, пойти к врачу. Сейчас уже может быть слишком поздно. Меня же могут и в психбольницу положить! Тогда нам с Дэйвом точно придётся расстаться – ему ведь не нужна сумасшедшая девушка, иначе музыкальные журналы об этом пронюхают, как только Depeche Mode наберут ещё большую популярность, и всё это плохо отразится на его имидже. Роза закричала снизу: «Ди, собирайся! Пойдём к нему сейчас, он как раз в офисе!», — и я мигом, будто только и ждала этой команды, начала одеваться. Выбросив из шкафа платья и юбки, я достала старые затасканные джинсы и мешковатые коричневые штаны, в которых иногда ходила в школу. Решая, в чем будет удобнее – выбрала второе и подобрала к образу белую водолазку и клетчатую жилетку. Теперь выглядела как девчонка-денди из Бирмингема. Можно было бы набросать легкий макияж, но мое опухшее лицо выглядело почти так же плохо, как после побега от Уайтхеда – это никак не загримируешь. Я спустилась из комнаты, ощущая на себя обеспокоенный взгляд матери. Она выглядывала из кухни, пряча руки в светло-сером фартуке, и не решалась начать разговор. «Потерпи, мам, — будто бы отвечая на её немой вопрос, про себя проговорила я, — когда-нибудь это всё-таки закончится». Я с трудом натянула чёрные кроссовки, наспех застегнула пальто и вышла на улицу вслед за Розалин. Перед тем как залезть в нашу машину (папа уже успел её прогреть и подогнать к калитке), я вздернула нос, направив взгляд на серое тяжелое небо. Меня немного пошатывало от усталости и плохого самочувствия, но голова не заполнялась предобморочным туманом и это немного подбодрило. «Ты молодец, Шери, — начал папа, как только я захлопнула за собой дверь, — что всё же решилась посетить доктора… Спасибо, Роза, что вытащила её». «Ой, да мне сложно, дядя Чарли, — смущенно отмахнулась подруга, пристёгивая ремень безопасности, — Ди ведь меня тоже не раз выручала». Папа завел мотор, вставил в магнитолу кассету с любимой группой и сосредоточился на поездке. Я же откинулась на спинку сиденья и, наблюдая за дорогой, старалась отвлечься от невесёлых мыслей. В какой-то момент даже начала засыпать, посчитав это путешествие самым спокойным и расслабленным событием всего суматошного февраля, пока папа вдруг не завел разговор о налоговых проверках, которые нас даже не касались: «Я, вот, думал, что они к нам в магазин нагрянут, но обошлось. Проверили соседнюю аптеку, два продуктовых магазина на нашей улице, один склад неподалеку и уехали, представляете?» Роза отреагировала на это веселым смешком и фразой: «Повезло, что обошлось!», — а у меня едва хватило сил, чтобы кивнуть. Повернув голову обратно к окну, за которым угрюмо проносился ровный ряд однотипных домиков, я прикрыла глаза и нервно вздохнула. Отец довёз нас до Дю-Кейн-роуд в районе Уайт Сити. Я, выйдя из машины вслед за Розалин, и еле перебирая ватными ногами по нечищеным дорожкам, снова ощутила нарастающее беспокойство. Что-то кололо в груди. Предчувствие чего-то нехорошего навалилось, как снежная лавина. Немного поморщившись с собственного сравнения, на секунду выявив перед глазами сцену из сна, я замялась прямо перед входной дверью в дорогую медицинскую клинику. «Эй, — подруга легонько опустила свою руку на мое плечо, — всё нормально будет». Я кивнула, поправила воротник, отряхнула капельки мороси с пальто, одёрнула его подол и распахнула двойную тяжелую дверь. Первый осмотр врачами затянулся на несколько часов. Невролог, низенький тощий мужчина лет шестидесяти, выслушав мою проблему и пояснения Розалин Франке, заявил, что «возможно, при той автокатастрофе повредился гиппокамп, что невозможно было выявить без проведения МРТ», а затем направил меня к психотерапевту. Психиатр – женщина уже немолодая, но всячески старающаяся это скрыть за броским модным макияжем и неподходящей одеждой под белым халатом – не сразу определились с диагнозом. Она провела несколько забавных тестов, предположив, что «имеет место быть либо посттравматическое стрессовое, либо обсессивно-компульсивное расстройство», но точнее она смогла бы сказать только после получения результатов тестов. По окончании их рабочего дня, оба доктора назначили дату следующего приема и решили, что действовать будут сообща. Всю следующую неделю я провела у них в клинике: сдавала анализы, отвечала на вопросы о прошлом, снова проходила тесты, – и доктора, наконец, определились с моим диагнозом и лечением. Как и предполагала Роза, основной проблемой потери памяти являлась именно пережитая в детстве авария, на фоне которой развился посттравматический синдром, и который породил тахофобию. Сам по себе этот стрессовый симптом, конечно же, не прошел – после автокатастрофы я три месяца просидела взаперти в бэзилдонском доме, из-за чего появились тревожная депрессия, сопровождаемая длительным ощущением неизбежности катастроф. После смерти бабушки проявила себя и травма головы – мозг решил справляться со стрессом подавлением кратковременной памяти; тогда же копилку тревожных мыслей пополнило ощущение, будто после концертов Дэйва всегда происходит что-то плохое. Последний провал в памяти оказался усугублен употреблением алкоголя, так что пить мне запрещалось категорически. С этим всем предстояло разобраться, постепенно распутывая громадный клубок проблем, дёргая за ниточки разными способами: психиатр велела регулярно посещать ее приемы, прописала антидепрессанты, нейролептики и витамины группы В... «На наших сеансах терапии будет неприятно, мисс Уиллер, — предупредила она, — но мы с Вами справимся». ... а невролог смог лишь посоветовать: «Тренируйте память: ходите разными маршрутами, изучайте что-то новое, решайте кроссворды, запоминайте стихотворения, избегайте переутомления, нормализуйте режим сна и бодрствования, — доктор всё четко записывал в моей медицинской карте и всё время дул себе в усы, — и ведите дневник, раз уж Вы начали. Ваше восстановление займет год… и это самый положительный прогноз».***
«Пелена мрака»
Хоть целый год и казался вечностью, однако недели и даже месяцы пролетали молниеносно. В марте Depeche Mode разрывались между туром по странам Европы и записью нового сингла в Blackwing studio. Из-за этого мы с Дэйвом снова редко виделись и также редко созванивались – он был слишком занят группой, и мне не хотелось его отвлекать собственными проблемами. К счастью, мы давно выяснили, что нормально переносим вынужденные разлуки, поэтому не слишком переживали по этому поводу, но я так и не смогла признаться Гаану, что страдаю провалами в памяти. Следуя советам врачей, я старалась проводить свободное время, дыша свежим воздухом и общаясь с друзьями. Часто обедала в Иви Челси, болтая то со Стивом, то с Берлиной, затем встречала Розалин возле колледжа и мы пешком прогуливались до вокзала, исследуя удивительно большой Лондон. Его спальные районы казались мне привлекательными и уютными, тогда как туристические места и главные достопримечательности вызывали отвращение и желание поскорее вернуться домой. В целом март оказался значительно лучше февраля – он принёс спокойствие и размеренность в мой суматошный мир. Начали действовать нейролептики. В апреле мне окончательно надоело сидеть без работы, и я отправилась в центр занятости, взяв с собой пачку документов и портфолио. В тот день была открыта всего одна вакансия, хоть как-то связанная с моей профессией – новой Галерее фотографов требовался архивариус, так что после центра занятости я направилась на собеседование в район Сохо, на Рамилис Плэйс. Работодателя позабавил факт моего ассистирования сеньора Роверси, но отсутствие опыта в делах документооборота сказался негативно, так что на работу в Галерее приняли только на испытательный срок длинною в месяц. В то же время начали действовать антидепрессанты. На следующей неделе из Сейнт-Питер-Порта вернулся Дэйв, пообещав больше не пропадать надолго. Он, вроде, порадовался за меня, но мне показалось, что у него были какие-то другие планы. Впрочем, он о них не рассказал, поэтому догадки так и остались просто догадками. Мы снова часто гуляли вместе, но я от чего-то не могла делиться с ним своими переживаниями и чаще всего молчала в разговорах, выслушивая его болтовню об успехах группы: «Двадцать шестого сингл выйдет, — улыбался Дэйв, но его счастье больше не касалось моего сердца – не волновало его, как прежде, — и в мае мы снова отправимся в Америку». Я кивала, заверяла, что обязательно послушаю их новые песни у папы в магазине, но двенадцатидюймовка новенького релиза пролежала нераскрытой до самого Дня Рождения Дэвида. Его я отмечала на работе, зарывшись в документы и отчёты по новой выставке в Галерее, совсем забыв, какой сегодня день. Вспомнила только вечером, когда было уже поздно звонить парню и поздравлять его – он отыгрывал концерт где-то в Торонто, возможно, подавленный моим отношением к нему, но это меня не волновало больше. Я начала чувствовать себя нормальной, обычной девушкой: отпустила все недостижимые мечты и смирилась с тем, что не выделяюсь ни своей креативностью, ни внешностью, ни умом. Дэйв, вероятно, входил в мои возвышенные цели, и потому выпал из зоны интереса. «Пустышка, — повторяла я себе, смотрясь в зеркало, но даже эти слова не вызывали никаких эмоций. — Ты всё потеряешь». Когда май сдался начавшемуся июню, и на Лондон, наконец, спустились душные вечера, Галерея фотографов приняла меня на постоянную работу, оценив мою кропотливость и внимательность. Розалин сдавала первые экзамены, а Иви Челси каждый день заполняли голодные студенты, так что пришлось поменять своё привычное расписание и бродить по Лондону в одиночку, добираясь от Сохо до Уайт Сити пешком. «Док, — обращалась я к психиатру, сидя на очередном сеансе терапии, — почему мои эмоции начали притупляться? Это не сильно мешает, но я до сих пор не могу радоваться жизни, как прежде». «Это побочный эффект от длительного приема выписанных препаратов, — пояснила она, — и он пройдёт, когда мы с Вами завершим лечение». Мне не нравилось это апатичное состояние, и я всячески старалась его избежать. Как говорил невролог – чтобы заставить мозг работать, ему нужны новые впечатления. Поэтому я взяла надвигающийся «первый официальный отпуск» Дэйва в свои руки: нашла замечательный коттедж с видом на море в солнечном Корнуолле, забронировала билеты на поезд и распланировала культурную программу. В конце июня я встретила Дэйва возле дверей студии, испугав своим внезапным появлением, и протянула рекламный флаер, надеясь узнать мнение парня насчет поездки. «Сейнт Айвс? — он удивлённо осмотрел листок, но затем смущённо улыбнулся: — А я-то хотел тебя в Грецию свозить...» Мы хорошо провели всю следующую неделю, сидя на песчаном берегу холодного моря, разговаривая о совместных планах на будущее. Тогда же я вручила запоздалый подарок на его день рождения – дорогие наручные часы из новой коллекции, на покупку которых долго откладывала зарплату. Думала, что если увижу его счастье, то сама смогу порадоваться... но так и не почувствовала ничего, кроме лёгкого бриза в волосах и вечерней прохлады на коже. Depeche Mode снова засели в студии в июле и на записи их второго альбома присутствовали все – и Энни, и Джо и даже Дэбб с новой девушкой Энди, имя которой я не запомнила. Всё, кроме нас с Аланом, который так и не добился включения в состав своей персоны. — Возможно, они и пытаются что-то кому-то доказать, — делился мыслями Алан, пока я расставляла новинки музыки на чистенькие витрины, — но меня это начинает раздражать. Если они не дадут мне ответ до конца года, придется оставить их коллектив и искать что-то ещё. — Это будет лучшим вариантом из возможных, — отвлеченно отреагировала я, — сможешь стать нормальным – обучать детей музыке, как твои братья... — Я не к этому стремлюсь, Чарла. Алан, разочарованный моим ответом, развернулся и вышел из магазина, не желая продолжать диалог. Но даже это событие никак меня не тронуло. Я лишь вздохнула, продолжив возиться с витринами. Август запомнился выходом третьего сингла: «Leave in Silence» увидел свет шестнадцатого числа и показал преданным фанатам, что Мартин Гор может писать не только о своих любовных переживаниях. Я весь месяц работала над собой, стараясь сохранить остатки эмоций. Терапия действовала слишком хорошо, и мне это не нравилось. Так что, не предупреждая врачей, я прекратила лечение, выкинув новую пачку антидепрессантов в темные воды холодной Темзы: «Мне надоело ничего не чувствовать!», — сопровождаемая эхом моего оборвавшегося голоса, белая упаковка таблеток унеслась течением и скрылась под толщей воды. Спустя ещё несколько дней я перестала приходить в клинику – провалы в памяти прекратились, тревожность сошла на «нет» и даже поездка в такси больше не вызывала приступов паники – мое состояние вернулось в норму, и теперь я могла уверенно сказать, что, наконец, здорова. Пелена мрака спала с глаз, будто покрывало: вернулись эмоции и интерес к жизни, появились силы и желание творить, но главное – после длительного отсутствия в душу ворвалась всеобъемлющая любовь. Мне хотелось сделать шаг вперёд, я устала жить разговорами по телефону и редкими встречами с Дэйвом, поэтому… Взглянув на разросшийся парк Уэтленд, озаренного лучами восходящего солнца, поспешила домой, думая о своем парне, осознавая, как мало мы с ним виделись в этом году. Забрав с крыльца утреннюю газету, принялась осматривать блок о недвижимости: предложений аренды квартир в новых районах Лондона оказалось слишком много, но я не хотела переезжать в квартиру, подумав об удобстве для Дэйва – было бы хорошо, если дом находился где-нибудь недалеко от знакомых ему мест. До середины сентября я ходила на осмотры квартир и домов, предлагаемых к аренде, пока не нашла идеальный вариант прямо в Хаммерсмите, неподалеку от музыкального магазина моего папы. Маленький двухэтажный домик с двумя комнатами пускай и был абсолютно пустым, с голыми стенами и без мебели, но покорил мое сердце своей камерностью. И арендная плата казалась невысокой – двести пятьдесят фунтов в месяц плюс оплата счетов; я внесла первоначальный взнос на три месяца вперед, чтобы обустроить дом так, чтобы Дэйву захотелось сюда возвращаться после длительных туров и выматывающих дней в студиях. Двадцать седьмого сентября у Depeche Mode вышел второй полноценный альбом, названный «A Broken Frame». На этот раз его релиз мы решили отметить у папы в магазине, устроив небольшую автограф-сессию для всех желающих. Продажи после этого резко возросли, а мы с друзьями отлично провели время, фотографируясь и общаясь с фанатами. Алан, не участвующий ни в записи, ни в продвижении альбома, настолько впечатлился обложкой полноформатника, что повесил оригинальную фотографию, любезно предоставленную Брайаном Гриффином, на стену в своём доме, о чем сообщил на автограф-сессии. Ещё он серьезно похвалил Мартина, впервые позавидовав его музыкальному таланту: «Заключительная композиция невероятно мелодичная, Март. Не терпится сыграть её вживую». В октябре исполнилась маленькая мечта Алана Уайлдера – «The Sun and The Rainfall» попала в основной сет-лист их Британского тура, и, пока все четверо парней тянули строки из "невероятно мелодичной" песни, я разрывалась на два дома, подготавливаясь к переезду. Родители поддерживали меня, как могли: мама накупила красивой посуды и несколько комплектов постельного белья, а папа помог перевезти в Хаммерсмит маленький дешёвый холодильник, старенькую плиту на две конфорки, низкий комод и раскладной диван. Мне хотелось сделать всё идеально, но времени катастрофически не хватало. Не хватало и денег. После покупки четырех рулонов обоев, нескольких банок с краской и набора кистей, я осталась с пустым кошельком, но энтузиазма не теряла – должна была успеть привести в порядок гостиную, чтобы первое время в ней можно было спокойно жить. Наконец, двадцать девятого октября, в день окончания Британской части тура, я украсила прихожую в доме надувными шарами и развесила разноцветные ленты, протянув их над потолком кухни. Весь вечер провела в Хаммерсмите, то и дело бегая в магазин, готовя праздничный обед к завтрашнему возвращению моего парня из Сейнт Остелла, а под конец дня настолько сильно вымоталась, что уснула, как только голова опустилась на жёсткий подлокотник дивана. Предстояло только вручить Дэвиду Гаану небольшой сюрприз – коробочку, в которой лежал второй комплект ключей от дома номер четыре на Кардросс-стрит.
