Возможное (сборник)

      Трезвый Чимин как запертый сияющий сейф: что бы там внутри не происходило, снаружи только вежливая улыбка и видимость спокойствия. И пока нужный пароль не подберёшь, пока не сломаешь двери, внутрь не проберёшься. У трезвого Чимина есть лучший друг, и имя ему Ким Тэхён.       Тэхён спрашивает, как бы почти равнодушно, между делом, что там и как, подразумевая, видимо, текущие дела, а потом смотрит внимательно. Чимин морщится болезненно и тихо отвечает, что в порядке. «Я же вижу, что не в порядке, — басит Тэхён, — а ну колись». Чимин хмурится, мнётся, а потом рвано как-то выдыхает: «Мы расстались. Я его бросил». И отводит глаза.       Чимин слишком много молчит, слишком глубоко уходит в себя, зависает во внутреннем мире. Тэхёну хочется, как в старые добрые, протянуть «прекратить погружение, и так уже на дне в ил закопался». Хочется, чтобы Чимин улыбнулся так умильно смешно или рассмеялся, закрывая рот ладонями. Хочется попроще, а не вот это вот всё.       Чимин бегает кругами по спортзалу, лупит мяч о площадку до исступления, прыгает, отжимается, приседает, и под конец уже падает без сил на мат и пялится в потолок. Когда Тэхён садится рядом, Чимин долго молчит, как будто думая о чём-то и выбирая слова, а потом устало прикрывает глаза и выдыхает: «Знаешь… такие жуткие пятна на потолке, как будто кто-то спортзал затапливал, но здание-то одноэтажное». И молчит дальше. Тэхён, у которого ещё на тихом «знаешь» всё внутри поджалось болезненно, хмурится и не понимает. Что-то тут явно не то. Просто так отношения не разрываются. Тем более, такие, как у Чимина. Он, конечно, немного знает, но внутреннее свечение наблюдал довольно часто раньше. Сегодня впервые нет.       Тэхён хмурится, но не лезет. Кивает головой, мол, да, пятна и правда жуткие, и смотрит в огромное квадратное окно, затянутое сеткой. За окном солнце, небо голубое и весенний ветер. Они бы могли сейчас бродить где-нибудь на набережной, или покататься на великах, в конце концов, по улицам побродить, но они сидят в пыльном и душном спортзале на старом мате и… Пятна на потолке.       Чимин лежит с закрытыми глазами и почти улыбается. — Я так устал, Тэхён-а.

***

      Пьяный Чимин как фейерверк: его рвёт, распирает неконтролируемыми эмоциями, и если он начнёт это всё чувствовать, то прогорит до самого конца, выжжет всё внутри до конца и даже слегка обуглится изнутри. Покроется толстой чёрной коркой и болит, кровоточит там на следующее утро внутри. Но пока он пьян, его ломает будь здоров. У пьяного Чимина есть лучший друг, и имя ему Мин Юнги.       Юнги смотрит неодобрительно, качает головой, скрестив руки на груди, но в квартиру пропускает. В коридоре Чимин роняет вешалку, куртку и почти роняет себя. Матерится тихо себе под нос и путается в шнурках собственных кроссовок. Юнги не одобряет происходящее всё сильнее, Чимина хочется из квартиры выгнать, но куда он пойдёт, убогий…       Позже Чимин растекается по столешнице и наблюдает уныло, как Юнги неторопливо перемещается по кухне, организуя чай. Он не пристаёт с расспросами, зачем да почему, не читает нотации, просто сажает Чимина за стол в своей маленькой уютной кухне и занимается чаем. — А где Хосок?       Юнги молчит некоторое время, а потом с лёгким недовольством отвечает: — Он уехал к родителям на выходные.       Чимин кивает медленно и опять замолкает. Юнги даже спиной чувствует напряжение в голове Чимина, но пока совершенно не представляет, что с ним делать. А делать явно что-то надо, раз он всё-таки припёрся.       Чимин возит по столешнице своими маленькими пухлыми пальцами и, кажется, уже даже не пытается заговорить. Как будто ждёт чего-то. Вздыхает иногда, явно опять о чём-то задумался. Раз молчит — значит, трезвеет. Юнги медленно решается, садится рядом за стол, подпирает щёку ладонью и ворчит: — Ну давай, рассказывай, в честь чего алкоголизм?       Хочет ещё добавить «мелкий ещё так бухать по-чёрному», но этот мелкий таким убитым выглядит, что он не добавляет. Чимин пялится в стол, потом тихо всхлипывает раз, другой… Вот казалось бы, красный, опухший зарёванный — противно, но с Чимином, почему-то, нет. Чимин плюшечка, которой дать проплакаться, слёзы вытереть и любить-обнимать-всяких ублюдков из поля зрения выгонять, которые плюшечку эту обижают. Кстати об ублюдках. — Хён… Я бросил его. То есть… сам. На самом деле, я так себя ненавижу за это всё.       Чимин смотрит побитой собакой, и Юнги вдруг колет болезненно правдой — и правда ведь ненавидит, ест себя почём зря последние пару месяцев, а сделать… а что уж тут сделаешь. Чимин шмыгает носом и продолжает: — Я ведь любил его, как никого и никогда, я всего себя без остатка был готов отдать, но… Но ему, вроде, и не надо было. Он любил меня, но как будто не любил. Знаешь, хён, как это тяжело? Я постоянно чувствовал себя таким навязчивым и мешающим, я ненавидел себя. А теперь я думаю о том, что он мог меня правда любить. Я… Я ведь знал, что будет сложно, так почему сдался так рано? Я не имел права.       Чимин изнутри рвётся, ломается, и по глазам видно, что он всю душу тут вывернул наизнанку, потерянный и убитый сидит напротив Юнги и ищет в нём спасителя. «Скажи это, хён, мне нужно услышать это прямо сейчас». — Чимин. Ты имел полное право разорвать такие тяжёлые для тебя отношения. Ты заслуживаешь большего, поверь мне. Нужно просто подождать, скоро раны зарастут. Станет легче.       Юнги треплет его по волосам, потом вытирает чужие слёзы тыльной стороной ладони и бережно обнимает. Чимин снова начинает плакать, трясётся весь, цепляется пальцами, обнимает в ответ, а Юнги гладит его по голове и тихо шепчет: — Ничего, Чимин-а, всё будет хорошо, вот увидишь. Не только же с мудаками тебе путаться. Отдохни от этого всего. Не думай о себе и нём, ни о чём не думай, по возможности. Скоро попустит.       Чимин весь такой ломкий и сильный одновременно, всхлипывает тихо, но уже почти взял себя в руки, жалкий такой, опустошённый, сжимает кружку дрожащими пальцами и смотрит вдруг на потолок. — Я так устал, хён.