Проклятие Мелюзины

– Мне нужны деньги, Ракс, – твёрдо заявила Шерилин. Она стояла у входа в его кабинет, но нельзя было сказать, будто миссис Малфой нуждается в деньгах: модный алый костюм подчёркивал точёную фигуру, а волна тёмных волос, на которых угнездилась изящная шляпка, зачёсана набок. Абраксас оторвался от доходных смет и позабыл о сигарете, тлеющей между пальцев. «До чего же хороша... расцветает с каждым днём…» – На какие расходы? Платья? Сумочки? Шляпки? – Нужно оплатить лечение моей тёти. – Ну так возьми... – Ракс пожал плечами. – Сколько тебе нужно? – Мне нужны мои деньги. Я хочу заявить право на наследство Ланкастеров. – Его уже потрошат, малышка, – пробормотал он, раздавив наконец сигарету в пепельнице. – Я слышал, младшая сестрица старика Ланкастера вместе со своими детьми уже обчистила дом. Пока суд да дело, тебе достанутся одни стены. И те ветхие. – Ты не понял, дорогой, – с нажимом произнесла Шерилин. – Мне нужно всё, абсолютно всё, что мне причитается как наследнице. И ты выбьешь мою долю из этих стервятников, неважно какой ценой. Если, конечно, желаешь получить кое-что сладкое в подарок. Ракс посмотрел на неё так, будто увидел впервые, и не узнавал. Она изменилась. «Нет, точнее: я сам изменил её». – Услуга за услугу, да? Шерилин обворожительно улыбнулась и вышла из его кабинета, оставив после себя лёгкий шлейф дразнящих духов. «Знает, что делает, вот ведь ведьма... знает, как свести меня с ума...» – Я отправлюсь с тобой к твоей тётке! – крикнул он вслед.

***

В тот декабрьский день было пасмурно и облачно. Сырая тяжёлая пелена зависла над южным Уилтширом, как громадная москитная сетка, пропитанная туманом. К обеду ветер нагнал чёрных туч с запада, и они висели на горизонте смятыми наволочками, будто чего-то дожидаясь. Когда первый порыв швырнул в раму пригоршню мокрого снега, а над крышей со скрипом завертелся флюгер, Шерилин поняла: буря их не минует. И в прямом, и в переносном смысле. Пора расставить все точки над «i». Она дождалась, когда Ракс вернётся из офиса. Они поужинали втроём под злые завывания ветра за окнами и извечные нотации свекрови. Шерилин видела, что муж сегодня не в духе, но всё же последовала за ним в кабинет. Медленно подошла, глядя, как он наполняет бокал тёмным алкоголем, и тихо попросила: – Расскажи мне про Филиппа. Ты обещал. – Не сегодня, Шери, – угрюмо ответил он, пригубив бренди. – Сегодня у меня был паршивый день. Эти кретины из «Охраны магической природы» воспользовались правом вето. И теперь поставщики сидят в пустых конторах и не могут продать мне ирландский лес для мётел. – Заключи договор с европейцами, – пожала плечами Шерилин. – Я слышала, там лес дешевле, а качество не хуже. Так что насчёт Филиппа? – Я сказал, не сегодня. – Так, может, мне самой поговорить с ним? Ракс с досадой глянул на неё, отодвинув бокал так, что бренди выплеснулось на полированную столешницу. Со вздохом пощёлкал пальцами, вызывая домовика. И когда Пэгг с поклоном появилась, бросил: – Принеси Омут памяти. Живо! Пэгг быстро обернулась, выполнив поручение, и бережно поставила на стол каменную чашу. И с низким поклоном исчезла. Малфой доставал воспоминание из виска неохотно, будто признание в преступлении. Белый сгусток тумана опустился на поверхность Омута и закружился спиралью. Шерилин склонилась над чашей и перед тем, как погрузиться в него, услышала: – Смотри, не пожалей... Воспоминание было мутным и дёрганым, поэтому Шерилин не сразу поняла, что Ракс тогда выпил. Лицо Филиппа мелькало перед ней, и пришлось отойти в сторону, чтобы увидеть, как Малфой жестоко бьёт его очередным заклинанием. А Филипп, который запросто мог уделать на дуэли кого угодно, лежал на брусчатке и корчился от боли. – Говори, Касмински... было у вас с ней или нет?! Филипп поднялся и утёр рукавом разбитый нос. – Было, Малфой! – он улыбнулся окровавленными губами и сплюнул. – И будет ещё не раз! Она меня любит! Ракс в ярости замахнулся, и Филипп весь сжался, вместо того, чтобы ответить. Но удара очередным заклинанием так и не последовало. – У меня к тебе предложение, Касмински. – ледяной тон Малфоя заставил сердце Шерилин сжаться. – Я знаю, у тебя мать больна. Слышал, она скоро умрёт. Магглы не умеют лечить как следует. Филипп оскалился и нацелил на него палочку. – Захлопни пасть, Малфой! Не смей ни слова говорить о моей матери! – Так вот, – как ни в чём ни бывало продолжил Ракс, – я продам тебе кровь единорога. В обмен на Шерилин. Твоя мать исцелится. И никто ни о чём никогда не узнает. Филипп оторопел. Он хлопал глазами, не веря своим ушам. – Это какая-то афера, Малфой! За кровь единорога можно и в Азкабан загреметь! – Значит, тебя больше беспокоит Азкабан, чем Шерилин? – усмехнулся Ракс. – Это всё упрощает. Я достану тебе кровь. Ты дашь её своей матери. А взамен расстанешься с Шерилин. Навсегда. И никогда больше не подойдёшь к ней. Не заговоришь. И никогда она не узнает об этом от тебя. И никто не узнает об этом разговоре. Подумай хорошенько, Касмински. Что скажешь? Филипп опустил голову, глядя в никуда. Его губы шептали что-то, и Шерилин надеялась, что это хотя бы слова прощания с ней. – Ну так что, Касмински? Я слышал, ей совсем худо, и если... – Заткнись! – проорал Филипп. Его трясло от злости. – Будь ты проклят, Малфой! Я согласен... только знай: она тебя никогда не будет любить, как меня! – Ну это мы ещё посмотрим... Шерилин вылетела из воспоминания так стремительно, что на пару мгновений потеряла ориентацию в пространстве. А когда взгляд сфокусировался на Раксе, она выпрямилась и влепила ему звонкую пощёчину. А потом ещё одну. – Скотина! – прошипела Шерилин. – Ты думаешь, я какая-то вещь, которую можно купить?! Ракс удержал её руку, избежав третьей пощёчины, и отчётливо проговорил, глядя в глаза: – Это был честный обмен. Твой Филипп выбрал мать, а не тебя. А я выбрал тебя. – Ты! – ярилась, вырываясь, Шерилин. – Ты меня у него выторговал! – И показал тебе истинное лицо этого жалкого Касмински. Он никогда не любил тебя. И ты знаешь это. – Да что ты знаешь о любви?! – из её глаз брызнули слёзы. – Ты его шантажировал! – Достаточно, – отрезал Малфой. – Я знаю об этом достаточно. Я спас тебя от будущего предательства Касмински. Раз он предал тебя однажды, то предал бы и потом. Он отпустил её, и Шерилин разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Больно было от слов мужа, потому что он говорил правду: Филипп предал её, обменял на жизнь матери. И тогда, два года назад не сказал о её смертельной болезни ни слова. «Неужели настолько не доверял? Или уже не верил в то, что она выживет? Но как винить его в этом?» Шквалистый ветер со всей дури ударил в окно. Хлёсткие шлепки тающего на лету снега упруго замолотили по двускатным крышам и водостокам. Комнату осветила вспышка пламени из камина, превратив её в чёрно-белую маггловскую фотографию. Шерилин бросилась к двери, но Ракс удержал её. – Куда ты? – Хочу посмотреть ему в глаза! – Тебе недостаточно моих? – Ты прекрасно понимаешь, о чём я! – она гневно стряхнула его руки с плеч. – Я хочу закончить всё это! – Хорошо... – он, вдруг смирившись, сунул руку в карман. – Возьми, вот твоя палочка. С минуту Шерилин смотрела на неё, отвыкнув и не сразу поняв, что это и для чего. Но потом схватила её и у порога бросила: – Спасибо! Спустя пять минут после того, как она вышла, в кабинет постучалась Матильда Малфой. Поправив кружевной воротничок на платье, она брезгливо осведомилась: – Абраксас! Куда твоя жена понеслась на ночь глядя? Неприлично замужней волшебнице шнырять в одиночку в такое время! Да ещё и в непогоду! – Она вернётся, maman, – пообещал Ракс. – Вот увидите, она вернётся. – Да что ты сказал ей, что она вылетела, как фурия? – Правду, – он пожал плечами, – всего лишь правду. – Если она тебе так дорога, что же ты не пошёл за ней в такой снегопад? – Нельзя. Она должна сама. Я сделаю только хуже. Малфой смотрел на серую стену снега, густой пеленой накрывшей всё до горизонта, и повторял про себя: «Вернись, Шерилин. Возвращайся, Шерилин».

***

Она вернулась ближе к полуночи. Мокрая и потерянная. Ракс сидел в кресле и ждал её, по пятидесятому разу листая газету и не видя на бумаге ни строчки. Золотистые волосы его были взлохмачены, а костюм помят. Под глазами залегли тёмные круги. Увидев жену, он поднялся и молча снял с неё набрякший от снега плащ, бросив его на вешалку, совсем как в тот вечер, когда она пришла к нему на работу, чтобы просить снять проклятье. На бледном лице Шерилин сверкали прозрачные капли, и неясно было, талый снег это или слёзы. В серых глазах плескалась тоска. – Он мне всё рассказал. И про драку. И про кровь единорога… только сказал напоследок, что он был не один такой. Что он имел в виду, Ракс? Абраксас отодвинул влажную тёмную прядь с её щеки. Набросил на плечи свой пиджак и крепко обнял. Будто боялся, что от его слов она сбежит. – Иди ко мне. Сюда. Он сел обратно в кресло и усадил её на колени. Огонь в камине еле тлел, и Ракс щёлкнул пальцами. Рыжее пламя взметнулось и весело заплясало в каменной нише. – Что значит «не один такой»? – настаивала Шерилин. – Были и другие, – глухо отозвался Малфой, обвивая её талию. – Ты слишком красива, Шери. Многие ещё в Хогвартсе претендовали на тебя. Своих я предупредил сразу. Но были и другие… Стефан Боген с Хаффлпаффа. Юджин Розенхольд с Рэйвенкло. Адам Райнберг с Гриффиндора... – И что… ты всех подкупил, как Филиппа?! – Касмински я всерьёз не воспринимал, а зря... ну что ж теперь вспоминать об этом – снитч улетел... Я с ними поговорил, – обронил Ракс. – Я убедил их, что не стоит пытаться подкатывать к тебе. – Убедил? – усмехнулась Шерилин. – Да. Я был очень убедителен. Отец, пока был жив, многому научил меня. И тому, как нужно правильно убеждать. – Боже… ты угрожал им? – Тебе жаль их? – заносчиво спросил он. – Тогда знай, что Боген меняет подружек как перчатки. Розенхольд любит душить девчонок по время секса, иначе он не может кончить. А Райнберг… он спускает всё в игорном доме в Лютном. Он заложил бы тебя, как очередную фамильную реликвию… – Хватит! Пожалуйста! – Шерилин зажала уши. – Как ты только узнал об этом? – У меня свои частные источники. Информация – это власть, – по-малфоевски протянул Ракс. – Кто знает всё обо всех, тот владеет миром. Они долго сидели молча, просто глядя на огонь. Жёлтые спелые блики бежали по их лицам, раскрашивая в тёплые тона. Пламя уютно потрескивало, покачиваясь и танцуя на угольях. Оно шипело, пожирая поленья: какое вам дело до холодного мира за этими стенами? Разве не достаточно того, что здесь тепло и дремотно так, что не хочется шевелиться? – Зачем я тебе? – прошептала Шерилин. – Ты пошёл на преступление... и не раз... только чтобы я сейчас была здесь? Зачем? Я – игрушка для тебя? – Послушай, Шери… – Ракс развернул её к себе лицом. – Я бы не раз ещё нарушил закон только для того, чтобы ты была моя. Чтобы любила меня. Обнимала по утрам, когда я занимаюсь с тобой любовью. Хватит… хватит уже пить это зелье, – он сжал её тонкие пальцы, пахнущие горькими травами. – Не думай, что я не знаю об этом. Хватит. Я так хочу от тебя сына. Чтобы он был похож на тебя. Ты – Малфой, хочешь ты этого или нет. Ты выбрала свою судьбу. Так будь со мной. Она задумчиво и медленно коснулась его взъерошенных волос, приглаживая их. Провела по щеке, на которой уже снова начала прорастать золотистая щетина. Ракс моргнул, но не закрыл глаза, рассматривая её с мучительным любопытством. Когда Шерилин коснулась его губ, он вдруг обхватил ими её палец. И зажмурился, сладко посасывая. Перецеловав их все по очереди, он перешёл на запястье, пахнущее духами, потом на руку. А оттуда – на ключицы и грудь. Ракс рванул подол узкого платья жены, и оно треснуло по шву. Шерилин свободно перебросила ногу через его колени, садясь верхом, теснее к нему на бёдра. Она взялась за серебряные пуговицы на его тёмной рубашке, а Ракс, тяжело дыша, сжал её ягодицы, придвигая ближе. Привстав из кресла, он задрал подол платья и пробрался под него, поглаживая её спину. Ловко расстегнул бюстгальтер и спустил его на талию. И ощущая, как пальчики жены ласково поглаживают плечи под рубашкой, Ракс обхватил губами её левую грудь прямо сквозь ткань платья. Шерилин ответила тихим вздохом и, огладив его широкую грудь, опустила пальцы к пряжке ремня. Занятые только друг другом, они постанывали и двигались в плавном танце на фоне отблесков каминного пламени, и тени их повторяли медленные движения. Чета не замечала негодующего взгляда Матильды Малфой, которая стояла у входа в кабинет и, брезгливо поджав губы, наблюдала за сыном и невесткой. Снег за чёрными окнами перешёл в дождь. Дождь, который нескончаемо играл свой блюз на подоконниках и крышах, заливая стёкла дорожками слёз.