Проклятие Мелюзины

Ракс был прав: в прошлом роскошный дом Ланкастеров теперь рассыпался. Сквозь когда-то зелёные обои на стенах просвечивала дранка, а доски пола, по которому Шерилин шла, жалобно скрипели и потрескивали. Она думала о том, что странно видеть такое одряхление всего за полгода, ведь судья жил здесь совсем недавно. А теперь здесь пристанище белок и старых призраков. Разрушение захватило особняк так сильно, что казалось, будто дом держался только на магии своего хозяина, и как только он покинул этот мир, душа дома тоже оставила тело. А может, и сестра Ланкастера приложила к этому свою руку. Здесь, в Йоркшире, было безлюдно, и никто не мешал Шерилин исследовать наследные владения. Точнее, наследные руины. – Как тебе мой подарок на Рождество? – весело кричал муж со второго этажа. – Отлично, милый! – ответила Шерилин, огибая чёрный лаковый столик в индийском стиле. – Как раз то, что нужно! Это всё, что удалось выбить из его сестры? – Нет! – со смехом откликнулся он. – В мэноре тебя ждёт ещё шкатулочка с кое-какими вещицами! У старика Ланкастера протекала крыша! И в прямом, и в переносном смысле! – Твои люди подтвердили, что его отравили? Она остановилась на верху раздваивающейся лестницы, ведущей на второй этаж. На стене висело несколько портретов в дорогих рамах: сам Ланкастер, ещё молодой и с горящими глазами, рядышком, видимо, его жена. А чуть правее портрет, густо замазанный чёрной краской. – Мама? – Шерилин скорее чувствовала, чем предугадывала, кого так закрасили. – Дельфина Лувуа… – Дельфина Ланкастер, – недовольно поправил дед с портрета. – Не смей произносить фамилию этого французишки в моём доме! Это он свёл с ума мою дочь! Иначе бы она не сбежала с ним из дому! – Так вы поэтому её закрасили? Из-за того, что она сошла с ума от любви? Старик на портрете возмущённо запыхтел и умолк. А потом и вовсе убрался куда-то в портрет к жене. – То, что старика Ланкастера отравили прямо во время заседания – это уже всем понятный факт, – Ракс спускался по ступенькам, отряхивая пыль с рукавов элегантного костюма и белого шарфа. – Все улики говорят, что это дело рук его сестрицы. Потому что старик сыграл в ящик в аккурат после того, как опознал в тебе наследницу. – В зале ему не хватало воздуха, – задумчиво ответила Шерилин. – Я помню, что он не мог продолжить фразу. Очень похоже на действие утиной лопоты, она сразу поражает лёгкие и бронхи… и она растёт в основном здесь, в Йоркшире. Она нахмурилась и потёрла виски. Какие-то смутные подозрения мучили её который месяц. «Почему тётя Джейн никогда не рассказывала о том, что мать была волшебницей? И про отца – ни слова. Она бы явно не забыла упомянуть, что они могли быть богаты, но отказались от денег ради любви… И Ланкастер… если столько лет искал внучку, почему ни одного фото в газетах, ни на Косой Аллее? Всё слишком странно. Всё слишком подозрительно. А вдруг Малфои подстроили всё это? Инсценировали встречу деда и внучки в суде? Судью Пинтера чем-то потравили, а Ланкастера позвали на подмену нарочно? А потом после вынесения присяжными вердикта, отравили и его?» Из-под мазни на портрете виднелась только женская кисть с оттопыренным мизинцем, который чуть изгибался дугой. Шерилин повторила этот жест. И её мизинец словно в насмешку изгибался точно так же. «Смог бы Малфой, весь такой напыщенный и кичащийся своей чистой кровью, устроить всё это, чтобы жениться на магглорождённой? И ради чего бы он пошёл на такой спектакль? Неужто ради любви?» Ракс подошёл и встал рядом, разглядывая пустые портреты. – Довольна? – он провёл рукой вдоль стены, и куски штукатурки посыпались на пол. – Кстати, как насчёт сладкого? Помнится, ты обещала мне кое-что. – Не хочешь потерпеть до дома? – Хочу здесь и сейчас. – А как же портреты? Ракс лёгким движением кисти бросил Оглушающее заклинание на картины. Следующим – тяжёлую портьеру с опавшей гардины. Запирающие чары – на все двери и окна. Старая софа под действием его магии вдруг начала снова покрываться подушками и зарастать чистой алой тканью. С лёгким треском со столика в индийском стиле исчезали сколы и царапины. Шерилин, затаив дыхание, смотрела на все эти магические экзерсисы. Она знала, что Ракс – сильный волшебник, но не подозревала в нём умений восстанавливать предметы. Поэтому с удивлением поняла, что искренне восхищается мужем. Он колдовал по-настоящему искусно, и был прекрасен в своих чарах. Когда холл был приведён в приличный вид, Ракс небрежно сбросил на кресло пальто и шарф, а потом устало упал на софу, запрокинув голову. – Иди ко мне! Шерилин, будто околдованная, молча склонилась над ним и, отодвинув золотистую прядь со щеки, слегка коснулась губами скулы. Ракс тихо выдохнул, чувствуя, как её тёплые поцелуи ласкают шею. Когда Шерилин расстегнула его рубашку, он закрыл глаза, желая отрешиться от этого мира и сосредоточиться только на ощущениях. Непередаваемых ощущениях её прохладных пальцев на коже, когда она вытащила ремень из пряжки, когда молния на брюках тихо разъехалась… он мог думать только о сумасшедшем жаре в паху от каждого касания её губ – вот они спустились чуть ниже живота. И тёплое дыхание щекотало до мурашек. Её дыхание – дыхание самой красивой женщины в мире. Самой роскошной. – О… это стоило всех денег мира… – сдавленно прошептал Ракс, впиваясь пальцами в алую обивку. – Стоило всего… на свете… О-о…

***

Шерилин не понимала, зачем Ракс каждый раз сопровождает её в больницу, когда она навещала тётю. «Быть может, боится, что я встречаюсь с любовником? Но зачем? Ведь действия проклятия отменить нельзя. Или опасается, что я трачу деньги не на уход за тётей? Только ведь даже не следит, как я перевожу суммы за уход на счёт больницы…» С ним при магглах она чувствовала себя неловко и всегда просила выйти из палаты, чтобы можно было поговорить с тётей наедине. Хотя «поговорить» – сильно сказано. Тётя Джейн впала в кому, и ей становилось хуже день ото дня. И теперь она лежала, обвитая проводами и трубками датчиков, на искусственной вентиляции лёгких. Зелья, которые вводила ей Шерилин, не помогали. Она прочла, что некоторые волшебные ингредиенты организм магглов, тем более в возрасте, может отторгать. Но не сдавалась, пробуя всё новые и новые вариации Живящего и Восстанавливающего зелья. И теперь она сидела в светлой одиночной палате с белыми стенами рядом с кроватью тёти Джейн и держала ту за прохладную руку. Уже рассказаны были все последние новости: о наследстве, о свекрови, о том, что андалузский плющ уж точно поднимет мисс Ронсон на ноги. И Шерилин вдруг охватило отчаяние. Силы оставили её, и почудилось, будто сама она – пациентка, которая усердно беседует со стенами, уверяя в том, что надежда ещё есть. А рядом лежит иссохший инфернал. Она тяжело задышала, пытаясь опомниться. Но в реальность вернула рука Ракса, которая сжала плечо: – Нам пора. Бросившись к нему в объятья, Шерилин вдыхала запах дорогого одеколона и постепенно приходила в себя. Слёзы, которые копились столько месяцев, впитывались в рубашку мужа. Слова, которые бы она никогда не сказала себе, сыпались и сыпались одно за другим: – Это несправедливо! Я так стараюсь! Почему ничего не помогает? Я даже не знаю, слышит ли она меня! Я так устала от мысли, что она умерла! Что лучше бы отпустить её, а не бороться! Но я не могу, не могу, не могу! Она же просто лежит здесь и не двигается! И я не знаю, здесь ли ещё её душа… Малфой молча гладил её по голове. Она никогда не рассказывала ему об этой стороне жизни, и теперь он внимательно слушал. А Шерилин не останавливалась: – Почему, почему она никогда не говорила о том, что я – дочь волшебников?! Это странно, черт возьми!.. – Я неплохо владею легилименцией, – как бы невзначай обронил Ракс. – Могу заглянуть и узнать. – Нельзя ведь! Без согласия! – она округлила заплаканные глаза. – Это плохая идея, Ракс! – Давай смотреть на жизнь трезво, Шери. Не думаю, что её разум станет таким, как прежде. И она навсегда унесёт эту тайну с собой в могилу. Шерилин заколебалась. Она никогда не думала об этом, когда тётя Джейн была здорова, а уж теперь все мысли занимали только зелья. – Ты ведь хочешь знать правду, верно? – тихо подначивал Ракс. – Кто же тебе её теперь расскажет, если не она? – Ну что ж... если ты быстро... и ей не будет больно... Шерилин, спохватившись, наколдовала Запирающие и Оглушающие чары. Ракс убрал тёплые перчатки в карман и вынул палочку. Резко направил на тётю Джейн и силой магии приподнял её веки, открыв пустые глаза. Затем вполголоса скомандовал: – Легилименс! С минуту он пристально всматривался в неподвижное лицо магглы, закрытое полупрозрачной маской. Ракс нахмурился, глаза запали в тени надбровных дуг. На лбу выступили бисеринки пота. Кончик палочки завибрировал. Вдруг он отпрянул, шумно выдохнул. Уголки губ его опустились. – Ты была права, это была плохая идея. – Что? – Шерилин чувствовала себя обманутой. – Ты ей что-то сделал? Навредил? – Да нет же! – Ракс потирал руки, отыскивая перчатки. – Она ревновала его. Всё это из ревности. Всё как в тумане, обрывками. В её голове полный хаос… – Господи... да расскажи же ты нормально! Малфой покачал головой, закрыл глаза и как в трансе заговорил: – Это всё из-за того, что магглы слишком тесно общаются с нами! Клянусь, я подниму этот вопрос в Министерстве... этот Лувуа... он с детства жил рядом с твоей тётей. Она любила его. А уж потом подружилась с твоей матерью. А твоя мать была... как ты. Её нельзя было не заметить. Да и характер... поэтому она и плюнула потом на отцовское наследство. Лувуа, конечно, влюбился в неё. А твоя тётя ревновала. Только без толку... кто она против Дельфины? Серая мышь, синий чулок... а потом, когда она узнала, что они оба погибли, молилась. Себя винила в этом. Что навлекла проклятье своей любовью к Лувуа. А тебя она любила как дочь. И решила воспитать подальше от волшебников. Чтобы ты никогда не знала горя, как она. А ещё она очень боялась, что твой дед найдёт тебя и заберёт у неё. Он замолчал, резко выдохнув. Шерилин смотрела на него, широко распахнув глаза, которые снова наполнялись слезами. – Не надо, хватит, – Ракс грубовато прижал её к своему плечу, не зная, как остановить этот поток. – Нам пора... в конце концов, ты теперь волшебница, и знаешь всю правду. Теперь я – твоя семья, Шери.

***

Шерилин была в лаборатории. Весенний хулиганистый луч прорвался сквозь узкое окно у потолка и ударил в пробирку с варёным плющом. Зелье, чтобы поднять на ноги тётю Джейн, почти готово. Осталось только добавить пару ногтей летучей мыши и хорошо настоять. Другое дело, что для зелья, восстанавливающего память, понадобятся более редкие и дорогие ингредиенты, но на это ещё есть время. Шерилин знала, что сильно изменилась в последнее время. В лаборатории была реже, за это винила себя, но ничего поделать с этим не могла. До невозможности хотелось нежности и ласки, и она вечерами сама ластилась к мужу, как мартовская кошка. И Ракс, вечно жестокий Ракс, таял от того, что она садилась перед камином и укладывала голову ему на колени. Он откладывал газету и пропускал сквозь пальцы её тяжёлые тёмные пряди, не давая волосам зацепиться за оправу перстней. Ласково гладил, задевая раковину уха и, будто невзначай, плечо. Расчёсывал локоны серебряный гребнем, который Пэгг приносила по его приказу. Шерилин в такие моменты видела его улыбку в отражении гладкой плитки, которая обрамляла камин. И эта редкая улыбка делала Абраксаса невообразимо красивым, таким, что сердце начинало биться чаще. Шерилин взялась за перо и пергамент. Она стала забывчивой, приходилось записывать состав ингредиентов и всё перепроверять, ставя галочки на полях. Давно, ещё перед Рождеством, в пробирке над спиртовкой выпарились остатки противозачаточного зелья. И вот уже четыре месяца Шерилин не пачкала кровью бельё. Но упорно молчала, ничего не говоря мужу, ни уж тем более свекрови. «Это только мой ребёнок. Мой – и ничей больше». Свернув списки ингредиентов, она убрала их на стеллаж к остальным. И вернулась к зельям, которые настаивались в тёмном сундуке: им свет только вредил. Шерилин уже держала в руках заветную пробирку, в которой таилось избавление от нотаций и оскорблений Матильды. Зелье вечной немоты. И тут случилось что-то странное. Неожиданное. Внутри. В животе. Шерилин ощутила лёгкий толчок. И ещё один. Пальцы дрогнули и вдруг разжались. Многомесячный труд упал на пол. Пробирка разбилась на мелкие осколки. Зелье немоты зеленоватой лужицей растеклось у ног.