Заноза

8 сентября. Легкие нестерпимо жжет, а вокруг — темнота. Слышны визгливые крики, кто-то тащит меня по холодной плитке, до боли сжимая запястья. Я пытаюсь втянуть носом воздух, но ничего не выходит — он словно застревает на полпути к цели, и я чувствую, как сознание начинает покидать меня. — Дыши, блять, Колфилд, — удар. Я пытаюсь разлепить веки, потому что голос до боли знакомый. Но темнота еще лучше. Стоит поддаться ей, и боли не останется. — Я сказал, дыши! Еще один удар по спине. На этот раз достаточно сильный, чтобы выгнать из меня почти всю воду. Меня скручивает то ли от кашля, то ли от рвотной потуги. Из носа и рта вырывается горячая жидкость, точно я плавлюсь на солнце. Делаю судорожный вдох, и он буквально раздирает меня изнутри, тысячами иголок врезаясь в ребра. Сквозь крепко сомкнутые зубы вырывается сдавленный стон, и меня начинает колотить от озноба. — Вот так, девочка, — кто-то убирает волосы с моего лба, и я ощущаю, как мне на лицо оседают несколько крупных капель с его тела. — Я… я так испугался, — признание. Кто бы он ни был, я ему верю. Потому что он дрожит едва ли не сильнее меня. Открой глаза, Макс. Чего тебе стоит разлепить гребанные веки и посмотреть на него? — Скорая уже едет, — еще один голос. — Ты должен убедить ее в том, что она сама упала на эту лестницу, иначе у Стива могут быть проблемы. — Я сам разберусь с тем, что должен делать, — огрызается. Теплые руки осторожно держат меня на весу, а под голову подкладывается что-то мягкое. Я хочу что-то сказать, но слишком большая порция воздуха тут же отзывается болью в правой части спины, и я морщусь от дискомфорта. А потом снова провал, но на этот раз я погружаюсь в полудрему, почти усыпленная его мерным дыханием. 9 сентября. Корсет жутко давит, а на руку нацепили эластичный бинт — врач сказал, что там трещина. Весь день проходит в тревожном сне, меня пичкают таблетками и капельницами. Чувствую себя отвратительно. Записи в дневнике делать трудно — пишу левой рукой. 10 сентября. Мама обрывает телефон звонками. Гребанный директор Блэквелла сообщил ей о том, что случилось. Блять. И кто его вообще просил? Я почти совершеннолетняя! Кое-как мне удается убедить ее в том, что у меня все хорошо, и совсем скоро меня выпишут. Она клянется, что приедет на следующей неделе, и я как никогда радуюсь, что мать с отцом в командировке на другом континенте. Только их сочувствующих лиц мне сейчас не хватало. В раздел СМС я даже заглядывать не хочу. Уоррен, кажется, перешагнул за вторую сотню сообщений. 11 сентября. 4:26. Только что проснулась и сразу же схватилась за дневник, чтобы ничего не забыть. Мне приснился мистер Джефферсон и яркие вспышки. Он бегал по моей палате и снимал меня с разных ракурсов, приговаривая что-то про беззащитность и... невинность? Кажется, он касался моего лица, и на его руках были медицинские перчатки. Я просто чокнутая. Наверное, мне стоит отказаться от обезболивающих. Утром, как делают во всех фильмах, я тщательно проверяю свою комнату на предмет следов преступления, но тщетно — даже пол блестит так, точно его только что помыли. Врач говорит, что без обезболивающих придется худо. Я говорю, что сломанное ребро не нога, потерпим как-нибудь. 12 сентября. Макс, о чем ты только думала?! Нога?! Да это же в сто раз хуже! 15 сентября. Оказывается, к боли можно привыкнуть и принимать ее как должное. Рисую каракули на полях своего дневника, подсвечивая свои шедевры экраном телефона. Отвечаю Уоррену и тут же жалею об этом. Он засыпает меня целой вереницей сообщений с вопросами типа: «Как ты себя чувствуешь? Где болит? Почему к тебе не пускают?» Кстати, почему? Я вроде не в реанимации, значит, посещения должны быть разрешены. Хотя так даже лучше. Мне не хочется никого видеть, по крайне мере, сейчас. Представляю, по сколько часов торчал бы здесь Уоррен, если бы ему разрешили войти в мою палату. Нет уж, обойдемся без этого… «Потому что только родственникам можно» — печатаю туманный ответ, чувствуя, как начинает покалывать в глазах от экранного света, — «Спок, Уоррен». Откладываю телефон на прикроватную тумбочку и стараюсь сосредоточиться на чем-нибудь кроме ноющей боли в руке и груди. За окном беззвездная ночь, и мне хочется поддаться абсурдному желанию сбежать отсюда. Вон из Аркадии Бэй! К черту этот сраный город! Раздраженно дергаюсь, поворачиваюсь на другой бок и с остервенением пялюсь в гладкую, выкрашенную светло-зеленой краской стену. Я уже давно потеряла счет минутам, потраченным на раздумья о… О, нет. Пошел он к черту! И вдруг шаги. Медленные и широкие. Потом два тихих голоса. Они что-то обсуждают. В одном из них я узнаю медсестру, а во втором… У меня снова начались галлюцинации? Тут же привстаю на кровати и включаю тусклую лампу, которая заливает желтоватым свечением почти всю палату. Сердце у меня колотится так, точно собирается выпрыгнуть из глотки. Мне же не могло послышаться? Дверь медленно со скрипом открывается, и я вижу его. Прескотт собственной персоной стоит на пороге комнаты и смотрит на меня так, точно видит в первый раз. Пальцы на дверной ручке крепко сжаты до белых костяшек. Не знаю, сколько прошло времени, но от напряжения у меня сводит челюсти. Нейтан вместо приветствия говорит: — Какого хрена не спишь? — почти по-доброму. Он осторожно закрывает дверь, кривясь от шума, который она производит. — Какого хрена ты здесь делаешь? — встречный вопрос. Он просто пожимает плечами. — Почему тебя пустили? Нейтан подходит к моей кровати и прячет руки в карманы, будто бы показывает, что мне нечего опасаться. Ха, если бы я могла ему верить! Желтое свечение делает лицо парня восковым, а глаза — лихорадочно блестящими, он кусает губы и пялится на мои укрытые одеялом ноги. — Колфилд, ты бы знала, как я заебался за эту неделю, — он поднимает глаза и смотрит на меня в упор. — Ты что, пьяный? — лучшего ответа на ум просто не приходит. — Под кайфом… — отвечает он, хмыкая. — Только ни хрена мне не кайфово. Я подтягиваю одеяло к самому подбородку, и Нейтан, замечая это, тут же кривится: — Не бойся. — Ты избил Уоррена, а потом твой друг чуть не прикончил меня… Бояться тебя — это самое правильное, что я должна делать сейчас. По его лицу пробегает тень, и он прикрывает глаза. На бледной челюсти становятся отчетливо различимыми рельефы жевательных мышц. Несколько секунд Нейтан стоит неподвижно, точно статуя, а я считаю удары собственного сердца, потому что кровь бьет по ушам так сильно, что я не слышу даже собственных мыслей. — Если так печешься о своем дружке, — не открывая глаз, выплевывает он и кривит губы. — Держи язык за зубами о том, что случилось на физкультуре. — Не то? — не верю, что сказала это вслух. Уголки губ Нейтана дергаются от нервной усмешки. — Тебе лучше не знать, — он, наконец, открывает глаза, чтобы наградить меня таким тяжелым взглядом, что хочется исчезнуть из этой комнаты. — Ты сама ебнулась в этот блядский бассейн. Поняла? — П-почему я должна покрывать ублюдка, который чуть не прикончил меня? — голос дрожит, и я не смотрю на него, крепко сжимая одеяло во влажных руках. — Потому что я так сказал, — отвечает он, растягивая слова. — Скажи, что ты поняла меня. Мне настолько противно, что я даже не могу заставить себя что-то ответить ему. Дергаю подбородком, чувствуя, как к лицу приливает горячая кровь, а Нейтан чуть наклоняет голову набок, видимо, наслаждаясь моим унижением. — Завтра не забудь о своем обещании, — он потягивается и зевает. — Это всё? Проваливай сейчас же. Пожалуйста. — Ты участвуешь в конкурсе, — внезапно обрушивает новость на меня Прескотт, поправляя черную водолазку с таким видом, будто бы в его словах нет ничего удивительного. — Я сдал твою фотографию Джефферсону. Бля, что у тебя с лицом? — Зачем? Кто тебя просил?! — визгливо. Лицо Прескотта темнеет от злости. — Ты чем-то недовольна? — он хрипло втягивает в себя воздух. — Я оказал тебе услугу. Чувствуя, как закипает кровь, я стараюсь сдержаться от опрометчивых слов. В палате становится так тихо, что слышно мерное тиканье часов из коридора. Прескотт напряженно сверлит меня взглядом. Неужели он ждет, что я скажу ему "спасибо"? По-идиотстки спрашиваю во второй раз: — Это все? Вместо ответа он разворачивается и быстро выходит из палаты, лязгая дверью так сильно, что меня подбрасывает на кровати. Из коридора доносятся ругательства, а я укладываюсь обратно в кровать, даже не мечтая о том, что смогу заснуть.