Заноза

22 сентября. — Угу, — утыкаюсь носом в книгу. — Как-нибудь в другой раз. Уоррен тихонько вздыхает, и я слышу, как он отодвигает свой стул. — Ты бы отдохнула немного, — буркает он, глядя на меня сверху вниз. — Успеешь еще выучить эту химию. Может, все-таки съездишь со мной в торговый центр? — А похеренные оценки кто исправлять будет? — раздраженно. — Уоррен, мне некогда. — У тебя же больничный был! — Уоррен… — Ухожу. Спасибо, блять. Уходи. Только торговых центров мне сейчас не хватало. В ебаной Аркадии Бэй и шагу нельзя ступить, чтобы не встретить старых знакомых, неважно — своих или родителей, разговор обычно затягивается надолго. И, конечно же, самый популярный вопрос этого месяца — «Что у тебя с рукой?». Причем спрашивают все с таким вытянуто-дебильным лицом, будто до сих пор не в курсе, что случилось в Блэквелле. Наигранное удивление трудно терпеть, но я каждый раз выдавливаю из себя объяснения и стараюсь быть вежливой. Он уходит, а я почти что вгрызаюсь зубами в справочник по химии и стараюсь сидеть прямо — врач сказал, что если ребро срастётся неправильно, вправить его будет практически невозможно. И еще он сказал прийти на осмотр. Вчера. Надеюсь, у них нет моего телефона. Для полного счастья не хватает только появления мамы через пару часов. Уж она-то точно будет счастлива таскаться по всем людным местам этого паршивого городка и болтать с каждым человеком, который ей покажется мало-мальски знакомым. Наверное, характером я пошла в отца, потому что он чаще всего молчит и предпочитает держаться подальше от соседей и их разговоров о садовых лужайках. Как жаль, что приезжает не он, а мама! На следующий день после разговора с Прескоттом в мою палату заявляются люди «в форме» и директор Блэквелла, мистер Уэллс. Какое, мать его, совпадение! Рэй прямо-таки исходит потом и постоянно шарит в карманах в поисках носового платка, пока меня допрашивают. Наверное, этот Стив — сын какой-нибудь влиятельной шишки в Аркадии Бэй. Что ж, ему можно расслабиться — мои слова занесены в протокол и останутся неизменными. Полицейские говорят, что некая Кейт Марш дала показания о том, что Стив поставил мне подножку намеренно. Я вижу, как лицо Уэллса делается таким, точно он проглотил кипятка, и специально тяну с ответом: — Нет-нет, Стив наоборот пытался меня поймать. Ей просто показалось, — руки Рэя, до этого сцепленные крепким замком, безвольно повисают по двум сторонам его тучного тела. Полицейские мне верят. Или им просто плевать. Допрос заканчивается довольно быстро, но на всякий случай они перед уходом уточняют, нет ли у меня претензий к Стивену. Были бы, если бы у меня была гарантия безопасности Уоррена. Но даже представителям закона я довериться не могу — никто не знает, как далеко запустило свои липкие щупальца семейство Прескотт. — Конечно же, нет. Плетусь по коридору Блэквелла, стараясь не замечать горящих любопытством глаз. Естественно, все уже в курсе. Наверное, только ленивый не обсуждает то, как я прогнулась под Прескотта и не стала рассказывать полицейским всю правду. С остервенением до боли заталкиваю наушники глубоко в ушную раковину, точно это поможет мне оградиться от окружающих. Раньше музыка помогала, а сейчас каждый трек кажется заезженным и замусоленным. Может быть, у меня депрессия? Самое противное во всей этой ситуации то, что мы поссорились с Кейт. Она назвала меня трусихой и сказала, что не ожидала от меня такой "всепрощающей добросердечности". Я вспылила и послала ее к черту. Мы не разговариваем уже третий день, и я чувствую себя ужасно виноватой, ведь из-за меня у Кейт теперь куча проблем — каждый сраный туалет в общаге расписан оскорблениями в ее адрес. Выхожу из главного корпуса Блэквелла и бреду к остановке, подставляя лицо бледным лучам послеобеденного солнца. Ветер холодный и до костей пронизывающий. С пляжа тянет промозглой сыростью и солью. Я не верю, что еще даже месяца не прошло с начала учебного года — такой уставшей я себя никогда не чувствовала. — Хей, Макс! — доносится со спины. Нехотя оборачиваюсь, ожидая увидеть кого-то из учеников. — Мистер Джефферсон? Марк стоит в нескольких метрах позади меня и держит в руках несколько рабочих папок, которые мне не раз приходилось видеть в его кабинете. — Тебя подбросить? Я слышал, что твоя мама сегодня приезжает, — говорит он вежливо. — Откуда вы… — Неужели ты думаешь, что в таком крохотном городке хоть что-то можно держать в секрете? — Конечно, нет, — обреченно вздыхаю и из вежливости подхожу к нему поближе. — Мистер Джефферсон… — Во внеурочное время называй меня Марком, — тут же поправляет он меня. Я мгновенно краснею, как последняя дура, и быстро лепечу: — Это вовсе необязательно, сейчас подойдет автобус. — Ты предпочитаешь моей компании тряску в общественном транспорте? — он обезоруживающе улыбается. — Мне по пути, Макс. — Хорошо, если вам не трудно, мист… Марк. Я следую за ним, пытаясь сделать так, чтобы волосы скрывали мое лицо. Нет, я, конечно, рада пообщаться со своим кумиром, но что-то мне подсказывает, что мистер Джефферсон собирается завести разговор о конкурсе, а это последнее, чего бы мне сейчас хотелось. Хотя идти рядом с ним и замечать, что он специально подстраивается под мой шаг — очень приятно. Пожалуй, единственный просвет во всем этом говне с Прескоттом, Стивеном и Викторией. За поворотом, на парковке, нас поджидает черная и блестящая машина. Марк грузит вещи в багажник, а я неуклюже переминаюсь с ноги на ногу рядом с дверцей. Ехать в одной машине с Марком Джефферсоном! С ума сойти! По лицу расползается дебильная улыбка, когда он открывает передо мной дверь и шутливо склоняет голову. Наверное, равновесие во вселенной все-таки существует, иначе как еще объяснить эту невероятную удачу? Марк залезает в салон и захлопывает дверь. У меня бегут мурашки по всему телу от волнения, и я пялюсь на собственные руки с маникюром, от которого следовало бы избавиться еще неделю назад. Машина плавно трогается, и Марк вдруг говорит: — Кстати, о секретах, — поправляет очки на переносице. — Почему ты утаила от полиции, что Стивен поставил тебе подножку? — он бросает на меня быстрый взгляд. — О, не подумай, что я любопытный или пекусь о справедливости… Просто мне интересны твои мотивы. — Мои мотивы? — сухо сглатываю, судорожно замечая, что он ведет машину нарочно медленно. Это что, исповедь? Нет никакого сраного равновесия! Максин Колфилд — синоним неудачницы! Неужели придется признаваться единственному человеку во всем Блэквелле, которым я восторгаюсь, в том, что я гребанная трусиха. — Э-э-э… Мотивы… — Я не настаиваю, — Джефферсон хмыкает. — Просто мне не хотелось бы, чтобы у него были проблемы… Наверняка, он сделал это в шутку и без злого умысла, — надеюсь, эта хрень звучит убедительно. Лучше бы мы о конкурсе говорили, честное слово. В машине повисает звенящая тишина, и я понимаю, что он не поверил ни единому моему слову. Нервно ерзаю в кресле, и оно тут же отзывается смачным кожаным скрипом. Джефферсон ведет машину, уставившись в одну точку, и я почти что уверена, что он только малость следит за дорогой. — Ты похожа на своих родителей? — внезапно спрашивает он. — Внешне — не очень, — решаюсь повернуть голову. Ошибка, мать твою, большая ошибка! Он тоже смотрит прямо мне в глаза. — Может быть, я приемная? — по-тупому хихикаю. — Снимок, который Нейтан отдал мне, очень хороший, — он резко отворачивается и проводит пальцами по рулю. — О… э-э-э… — дышать, Макс, дышать. — На похвалу обычно отвечают благодарностью. — Спасибо, — звучит резковато. — Но не обольщайся, Макс. В своих работах ты воплощаешь только бледную тень того замысла, что зарождается в твоей фантазии, — машина начинает ехать так быстро, что я тут же вспоминаю о том, что забыла пристегнуться. — Тебе не хватает мастерства и школы. Ты невинное дитя, делающее первые неуверенные шаги на поприще искусства фотографии, и, если бы у меня был шанс… я бы указал тебе нужное направление. — Но я уже учусь у вас, — отвечаю негромко. — Этого мало, — он пожимает плечами. — На своем факультативе я тебя ни разу не видел. — Я была на больничном, поэтому… Я пытаюсь подобрать благовидный предлог для того, чтобы оправдать собственное разгильдяйство, но Марк бросает на меня такой строгий взгляд, что я сразу же затыкаюсь. Стыдливый жар на лице становится почти удушливым. — Не мне тебе указывать, Макс, — Джефферсон ведет плечом, и я понимаю, что он разозлился, — но ты рушишь собственную карьеру. — Простите. — Пообещай, что придешь на церемонию награждения. — Обязательно, — да я готова сделать все, что угодно, чтобы замолить грехи перед ним! Кажется, мои слова действуют нужным образом, потому что в следующую секунду его губы трогает легкая, едва заметная усмешка. Марк дергает руль влево, и машина сворачивает на маленькую привокзальную площадь. В вечернем освещении его лицо выглядит таким непринужденным и расслабленным. Интересно, о чем думают люди, вроде Джефферсона, в моменты, когда они совершенно одни? — Кажется, ее уже встретили? — он тыкает пальцем в лобовое стекло. — Это разве не твоя мама? Мне нужно несколько секунд, чтобы отыскать ее взглядом среди нескольких автобусов — на вокзале немноголюдно. — Какого хрена… — сдавленно. Рядом с моей матерью стоит Прескотт, этот ебаный психопат, а она улыбается так, точно говорит с самым милым человеком на земле!