Заноза

22 сентября. Иду медленно, мама стоит ко мне спиной, и я вижу, как она активно жестикулирует (ее старая привычка), рассказывая о чем-то Прескотту, а тот стоит и любезно кивает, будто бы ему действительно есть дело до того, что она там ему льет в уши. И какого хрена он здесь вообще делает?! По собственной тупости я надеялась, что всякие дела у нас с ним закончатся сразу же после того, как уладится «ситуация» со Стивеном. И до этого гребанного дня всё так и было! В Академии он бровью не вел в мою сторону, даже отсел от меня на искусствах, чтобы занять место рядом с Викторией. Серые глаза прищуриваются, выхватывая меня между автобусов, и Прескотт растягивает губы в недоброй усмешке. — Привет, мам, — легонько касаюсь ее плеча, чтобы она, наконец, переключила свое внимание с этого засранца на меня.  — Макс! Она осторожно притягивает меня к себе, чтобы не повредить спину, и гладит по волосам. Нейтан закатывает глаза, будто бы более тошнотворной сцены ему видеть не приходилось. Манерный ублюдок! Мама отстраняется и внимательно рассматривает меня, вытирая влажные глаза. Я бы тоже предалась сентиментальности (в носу у меня все-таки защипало!), но назойливо маячащая за ее спиной рожа Прескотта так бесит, что мама сперва спрашивает: — Что у тебя с лицом, солнышко? Ты какая-то красная! — она касается холодными пальцами моих щек. — Все нормально, — пытаюсь улыбнуться. — Ты уже познакомилась с… — Нейтан! Твой одноклассник! Такой замечательный мальчик, — она хлопает его по плечу, и лицо Прескотта молниеносно становится дружелюбным. — Он провожал своего отца в командировку, и мы случайно разговорились. Случайно! Черта с два! — О, я не заслуживаю такой характеристики, — Нейтан улыбается моей маме так слащаво, что у меня сводит челюсти от злости. — Мы успели многое обсудить… — мама снова обращает свои сияющие от радости глаза на меня. — Дорогая, почему же ты не говорила, что являешься главным фаворитом на конкурсе по фотографии? — Это все фигня… — отмахиваюсь. Блять. Когда закончится это цирк? — Ничего особенного в этом конкурсе нет. — У тебя и сломанное ребро — фигня! — мама качает головой. — Представляешь, Нейт, о том, что случилось, мы узнали только от мистера Уэллса! Она и не думала рассказывать нам о переломе! И как ей вообще можно доверять? — Максин нас тогда очень напугала, — наигранно серьезно отвечает Прескотт, утвердительно кивая. — Мам, это и весь твой багаж? — спрашиваю только для того, чтобы сменить тему. — Одна спортивная сумка? — Ага, подумала, что много вещей тащить смысла нет… — Я могу подбросить вас до ближайшей гостиницы, у меня тут машина за углом… — тут же предлагает Прескотт. — Нет! — чересчур резко и крикливо. Я замираю, а мама оборачивается и смотрит на меня, как на идиотку. Я чувствую, как начинает покалывать в боку, и кутаюсь потеплее в синюю ветровку, стараясь не замечать, как насмешливо скалится Прескотт. И зачем ему все это нужно? Какого хрена он забыл на этом вокзале?! Никогда в жизни не поверю, что он и вправду провожал своего папашу в командировку. Уж слишком это не в его духе. — Милая, это было грубо, — говорит мама осуждающе. — Извинись сейчас же. Мы что снова в детском саду? Почти с инфантильным упорством молчу несколько секунд, просверливая взглядом дыру в кроссовке Прескотта, слыша, как он давится воздухом от смешка. — Не стоит, миссис Колфилд, — Нейтан равнодушно пожимает плечами и оглядывается назад, снова, блять, принуждая въедаться глазами в линию скул и острых ключиц. — Так мне вас подбросить? Как же бесит. — Нам неудобно тебя напрягать, — цежу сквозь зубы. — Мне не трудно, — улыбается Прескотт, глядя мне прямо в глаза. — Большое спасибо! — мгновенно соглашается мама. Она, похоже, не замечает, как на дне серых глаз «хорошего мальчика» шевелится что-то холодное и острое. Зрачки, как воронки, и на несколько мгновений, пока мама роется в сумке, приговаривая что-то про звонок папе, мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Он не моргает, как змея, готовящаяся к атаке, а я чувствую горькую тошноту и дрожь в пальцах. Что тебе, блять, от меня надо? Мне становится еще холоднее, и я чувствую, что мне просто жизненно необходимо разорвать этот гнетущий зрительный контакт. Но вдруг Прескотт сам прячет глаза, быстро хватает мамину сумку и пружинящим шагом направляется к парковке, беседуя через плечо с моей мамой таким тоном, будто он лучший гид в этом сраном городишке. Мне не остается ничего, кроме как плестись следом за ними и стучать зубами от холода: с пляжа тянет промозглой сыростью, и я почти не сомневаюсь в том, что завтра у меня поднимется температура. На город наступает тяжелая череда туч, и, наверняка, завтра начнутся дожди длиною в несколько недель. Замечательно. Может быть, мама разрешит не таскаться с ней по городу. Дорога до ближайшей (и единственной в Аркадии Бэй) гостиницы от сковавшего меня напряжения тянется очень долго. Прескотт настаивает на том, чтобы я села спереди — «так тебе будет удобнее». Удобнее дергаться каждый раз, когда ты тянешься к коробке передач? Или вжиматься в дверцу, когда ты вдруг решаешь найти в бардачке мятные леденцы? Он наслаждается этим. Я уверена, что он смакует мой страх, когда как бы невзначай встречается со мной коротким «ничего не значащим» взглядом. Мама смеется и ностальгирует по молодости, проведенной в этом поистине замечательном месте. А я молюсь только о том, чтобы меня не потянуло блевать прямо здесь, в этой охуенно дорогой машине. Нейтан ведет машину с тем спокойствием и осторожностью, которых от него никак не ожидаешь. Спидометр даже на миллиметр не отклоняется от положенных сорока миль в час, а я дрожу от страха, как ненормальная. Машина плавно тормозит у входа в гостиницу (унылого вида старое кирпичное здание), и мама тут начинает рассыпаться в благодарностях: — Большое вам спасибо, Нейтан. Не знаю, что бы мы делали без вашей помощи, ведь в вечернее время автобусы ходят очень редко. — Не стоит, мне было приятно, — Нейтан глушит двигатель, кривя губы в усмешке. Тебе было приятно? С этим трудно поспорить, засранец! Мама вылезает из машины, захватив с собой сумку с вещами, и негромко хлопает дверцей. Нервно отстегиваюсь, едва ли попадая дрожащим пальцем по маленькой кнопочке, и чувствую, как к щекам мгновенно приливает жар, потому что Прескотт сидит в пол оборота и снисходительно созерцает мои неловкие манипуляции в его машине. Блять, и зачем делать столько рычажков на двери? Дергаю все подряд. О, Господи, наверное, большей идиоткой я в своей жизни еще не выглядела. — Колфилд, остановись, — усмехается. И вдруг он резко наклоняется ко мне. Специально неторопливо касается белыми пальцами нужной кнопки, чтобы выпустить меня наружу. Голову точно в воду опустили — я ничего не слышу, только вижу, что испещренная венами шея Прескотта в каких-то жалких дюймах от моего лица. Между ребер начинает покалывать, и я сдавленно выдыхаю, надеясь на то, что это всего лишь невралгия. — Проще некуда, — шепчет он и замирает. По ногам тянет сквозняк. Значит, он уже открыл дверь? Кажется, я умею только моргать и с попеременным успехом втягивать в себя маленькие порции вязкого воздуха, от которого голова еще больше идет кругом. Прескотт касается холодным кончиком носа моей щеки, веки его закрыты и мелко дрожат. Он так и сидит, наклонившись ко мне и окутывая меня горячим одеялом сигарет и мяты, заставляя с силой вдавливаться спиной в кожаную обивку кресла. — Э-э-э… пока! Выскакиваю из машины, спотыкаюсь, едва ли не растягиваясь на асфальте, и забываю закрыть за собой дверь. На нетвердых ногах плетусь к двери, где меня терпеливо ожидает мама, и оборачиваюсь только за тем, чтобы убедиться, что у меня окончательно не поехала крыша. Прескотт сидит в машине с распахнутой дверью в той же позе, что я его и оставила. В горле колотится сердце, и я ошалело ищу глазами хоть какую-то опору. Останавливаюсь на ступеньках, держась рукой за влажные перила, и стараюсь выглядеть невозмутимо. — Что-нибудь не так? Тебе плохо, Макс? — обеспокоенный голос мамы. — Все в порядке.