Заноза

26 сентября. По-моему, проводить церемонию награждения в десять часов вечера — по крайней мере, неудобно. Но кто будет меня спрашивать? Всеми организаторскими вопросами занимается Виктория Чейз, поэтому очень скоро все ученики Блэквелла поняли, что простое мероприятие, какое должно занять от силы двадцать минут (со всеми речами ректора Уэллса и музыкальными паузами), растянулось на несколько часов. Они даже позвали, мать его, диджея. А вчера, когда я проходила мимо спортзала и мельком заглянула туда, у меня глаза на лоб полезли! Поставили огромные музыкальные колонки (как минимум, в мой рост), соорудили сцену длиной в половину зала, установили барную стойку и навешали столько блестящих шаров и прочей мишуры, что, наверное, этого всего хватило бы на то, чтобы украсить самую длинную улицу в Аркадии Бэй. Зато Уоррен пришел в восторг, сказав, что в клубах, да и вообще на вечеринках, ему до этого ни разу не приходилось бывать. Я заверила его, что все это не так весело, как кажется со стороны, но энтузиазм его от моих слов не уменьшился. Он предложил меня подвезти, а я без задней мысли согласилась. Он же не воспримет это как свидание? Очень надеюсь, что нет. Мама времени зря не теряла. Наведалась в академию, и, к моему огромному стыду, пообщалась со всеми преподавателями относительно моей успеваемости. Самое отстойное в этом то, что Джефферсон «нажаловался» ей, что я не прилагаю должных усилий по его дисциплине. Вся эта беседа происходила во время перемены, когда почти все собрались в классе, и я, блять, просто физически чувствовала взгляды на собственном затылке. Даже Виктория вместо того, чтобы сплетничать со своими прихвостнями, навострила уши и вырисовывала в тетради каракули. Мама, конечно же, меня отчитала. Хвала небесам, что это произошло вне территории Блэквелла, иначе я бы сгорела со стыда. Потом, наверное, чтобы «подсластить» пилюлю, она заявила, что я давно выросла из толстовок и футболок с «дебильными детскими надписями» и что пора бы мне браться за ум! Мы потащились в единственный в Аркадии торговый центр, где она заставляла меня примерять разные отстойные шмотки, подходящие мне по возрасту (по ее мнению!). В итоге, мы сильно поругались, и мне пришлось клянчить у нее прощения и в качестве примирения согласиться на покупку нескольких блузок, брюк и прочей классики, которую я на дух не переношу. Как же мне не хватает папы и его умения дипломатически разруливать все семейные конфликты! В общем, надо ли говорить, что собираюсь я на это мероприятие в откровенно дерьмовом настроении? Натягиваю на себя одну из блузок (наименее блевотного голубого цвета), потому что дала обещание маме явиться на награждение «в приличном» виде. Юбки карандашом отбрасываю в сторону — незачем пересаливать. Влезаю в ставшие большими джинсы и тщетно пытаюсь вычесать из затылка несколько колтунов, которыми следовало заняться еще с утра. В итоге, на меня из зеркала смотрит некое подобие девушки, бледное и тощее, с небрежно подведенными глазами и отсутствием всякой жизни на лице. Раздается трель телефона и я, увидев имя, нехотя беру трубку: — Привет, мама. — Дорогая, ты уже собралась? — Да, все нормально. Голубая блузка просто улёт, — надеюсь, сарказма в моем голосе не слышно, потому что еще одной ссоры я просто не выдержу. — Это та, что с рюшами? Рукав три четверти? — Нет, та, что обычная, — кривлюсь, глядя на себя в зеркало. Будто бы тридцатилетняя мамашка! — Значит, Уоррен за тобой заедет? — гмыкаю, и она продолжает: — Напомни мне, во сколько у тебя общага закрывается? — В час ночи. — А вдруг ты не успеешь, Макс? — Успею, — по крайней мере, очень на это надеюсь, потому что торчать там после того, как всем раздадут их жалкие, ничего не значащие грамоты, я не собираюсь. — Если что, мы с Уорреном можем зависнуть где-нибудь до утра. — Гм… А твой парень не будет против? — Какой еще парень, мам? — Нейтан, — она тут же обрывает мои энергичные возражения и продолжает: — Вообще-то, я не слепая и видела, как вы поцеловались в машине. — Мы не целовались! — наверное, даже уши покраснели. — Мам! — Если не хочешь — можешь не посвящать меня в свою личную жизнь, но, хоть убей, я не понимаю, почему родная мать не имеет права знать, с кем встречается ее дочь. Тем более, Нейтан же замечательный мальчик, и я не вижу повода скрывать… — Мам, у меня Уоррен на второй линии, поговорим об этом завтра, — голос стальной, кулаки крепко сжаты. Мама вздыхает: — Макс, приходи ко мне в гостиницу, когда все закончится. Зачем тебе шляться посреди ночи непонятно с кем и непонятно где? Я буду волноваться. — Хорошо, пока, — сбрасываю ее вызов. Даю себе несколько секунд, чтобы отдышаться. Как же хочется ударить что-нибудь! Или кого-нибудь! Сраный Прескотт, наверное, от души бы посмеялся, если бы узнал, какого моя мамочка о нем мнения. Не знаю, какую он преследовал цель, когда любезничал с ней, но теперь я вынуждена расхлебывать заваренную им кашу в одиночку. И как мне разубедить ее в том, что все это неправда? Мою маму, если она вбила себе что-то в голову, переспорить практически невозможно. — Уоррен? Ты где? — отвечаю немного резковато. — Я уже возле твоей общаги, — бодро отзывается он. Хоть кто-то получает удовольствие от этого вечера. — Сейчас спущусь. Накидываю на плечи толстовку на молнии и поправляю корсет под блузой. Сегодня вечером (вернее, ночью) главное — держаться подальше от Прескотта, Виктории и всей их шайки. Наверняка ректор Уэллс не знает или закрыл глаза на то, что будет происходить сегодня в академии. Не надо быть гением, чтобы понять, что без алкоголя (если не наркотиков) это празднество не обойдется. Страшно подумать, какими отморозками станет Прескоттовская компания, когда накачается бухлом, потому что даже в трезвом виде они внушают мне вполне рациональный страх. Замыкаю дверь и быстро спускаюсь вниз. Уоррен ждет меня на парковке, сидя на капоте своей машины. Он надел белую рубашку, черные джинсы и расчесал волосы как-то иначе. Он улыбается, когда замечает меня, и нервно поправляет воротник: — Замечательно выглядишь, — решает своим долгом сообщить он. — Врешь, — скупо тяну уголки губ вверх. — Тебе идет… э-э-э… рубашка… В общем, ты выглядишь по-другому. — Спасибо, — отвечает он тихо. Я замечаю, как Уоррен втягивает в себя столько воздуха, будто бы собирается закричать. Скулы его мгновенно краснеют, и он прячет глаза. Он без конца кусает губы, набираясь смелости, и неровным голосом начинает: — Слушай, Макс, я давно хотел поговорить с тобой… — Ты не думаешь, что мы опоздаем? — перебиваю его я, делая вид, что ничего не заметила. Какое же я дерьмо! Он кивает, но выглядит разочарованным. Через мгновение мы уже сидим в машине, и он заботливо помогает мне пристегнуться так, чтобы ремень не давил на грудную клетку. От него приятно пахнет чем-то кисловато-свежим, и я понимаю, что, наверное, для него этот вечер много значит. — Спасибо, Уоррен. Не знаю, что бы я без тебя делала, — чувствую себя ужасно виноватой. Но его признание будет означать конец всему хорошему, что между нами было. Ему просто нужно время, чтобы одуматься. Очень скоро он поймет, что я не тот человек, который ему нужен. Он мгновенно смягчается, вокруг карих глаз появляется сеточка мимических морщинок: — Пустяки, Макс. — Сделаем селфи? — улыбаюсь. — Конечно, — кивает он. Достаю телефон, и мы фотографируемся. Уоррен чуть приобнимает меня за плечи и легко целует в щеку. Тут же выкладываю снимки на свою страницу в фейсбуке и прячу телефон в сумку. Надеюсь, подпись «с лучшим другом» даст Уоррену понять, что мне не нужны отношения. Ехать нам всего ничего — от силы квартал и пара поворотов. Уоррен начинает рассказывать о новом сериале, а я чувствую, как с приближением к Блэквеллу во мне поднимается волнение. Небо догорает красноватым свечением, на асфальте подсыхают небольшие лужицы, мерцая неярким оранжевым светом фонарей. Господи, хоть бы у Джефферсона хватило благоразумия не присуждать мне первое место. Уоррен тормозит недалеко от входа. У ступеней собралось около полусотни учеников с красными стаканами в руках (обычным атрибутом любой вечеринки). Из корпуса слышна транс музыка, которую я ненавижу всей душой. Стивен тоже здесь — он первый замечает нас и тычет в нашу сторону пальцем. Отморозок. Он даже не стесняется смотреть мне в глаза. — Макс? Ты в порядке? — Ага, — горло сдавливает от отвращения ко всему происходящему. Вылезаю из машины, жду, пока Уоррен расправиться с ключами и заглушит двигатель. На улице холодно, и я нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, с тоской думая о том, как я могла бы лежать в собственной кровати под одеялом, читать книгу, смотреть фильмы, заполнять дневник — в общем, делать то, что мне нравится, а не быть узницей собственного обещания. Мы поднимаемся на крыльцо, и краем уха я слышу голос Прескотта — он спорит о чем-то с Викторией. Подавляю искушение повернуть голову и посмотреть на него. В животе точно пружина — сдавливает и нагоняет давление. Мне становится жарко. В зале стоит завеса искусственного дыма, по ушам бьет ленивый бит, и Уоррен берет меня под руку: — Пошли присядем, — он указывает пальцем на множество пластмассовых стульев и столиков в дальнем углу зала. — Или ты хотела потанцевать? — Издеваешься? — мотаю головой. — Нет уж. Мы занимаем места, и Уоррен тут же бросается к бару, чтобы взять нам выпить. Пить я не собираюсь, потому что с обеда во рту у меня не было ни крошки, но идею его поддерживаю рьяно, чувствуя, что мне необходима хотя бы минута в одиночестве — в голове как будто все смешалось. Над танцплощадкой беспорядочно мельтешат неоновые огни, и я замечаю мистера Джефферсона совсем недалеко от бешено дергающегося на сцене диджея. Он стоит в безупречном сером костюме с небрежно уложенными волосами и разговаривает с ректором Уэллсом. Вид у него, если не скучающий, то, по крайне мере, снисходительный. Видимо, собеседник ему не особо нравится. Неудивительно. Разговаривать с Рэем мне приходилось пару раз от силы, и оба раза он показался мне скользким, подкупным человеком. На танцполе пока пустовато, поэтому мне не составляет труда отыскать глазами Кейт. Она в компании Алиссы и Стеллы, как всегда, в скромном платье и собранными в высокий пучок волосами. Интересно, если я подойду и попрошу у нее прощения, у меня есть шанс на то, что наши отношения останутся прежними? Ответ просится сам собой, когда она чуть поворачивает голову и смотрит в мою сторону. Неодобрение. — Спасибо, — говорю Уоррену, принимая из его рук пластиковый стаканчик. — Что это? — Пиво, — он устраивается на стуле и пододвигается поближе ко мне. — Ты не против? — Нет, конечно, — отпиваю микроскопический глоток солоноватой жидкости. — Как твоя мама? — Отлично, — пожимаю плечами. — Выносит мне мозги, гуляет с бывшими одноклассницами, шоппится… — Ты, похоже, не очень-то рада ее приезду, — говорит он с полуулыбкой. Молчу. — А когда начнется официальная часть? — спустя мгновение спрашивает он, делая крупный глоток пива. — Я хотел пораньше освободиться и показать тебе кое-что. Живот тут же стягивает нервным спазмом. Я барабаню пальцами по столу, искоса глядя на толпу приближающихся подростков. Прескотт и Виктория заходят в зал, по их лицам прыгают множество световых зайчиков. Она выглядит слишком элегантно и женственно для вечеринки такого уровня. Черное платье струится в ее белоснежных ногах и мягко светится множеством блесток. Нейтан одет вполне буднично - черная водолазка и джинсы, но выглядит под стать своей спутнице - аристократично бледный, немного усталый, но привлекательный. — Что ты мне хотел показать? — он держит ее за талию? Мне плевать. — Одно место. — Гм, и? — и как можно так обжиматься на виду у всех? Нейтан притягивает Викторию к себе и настойчиво целует. Его руки гладят ее обнаженную спину, а Чейз изгибается, запуская пальцы в его пшеничную шевелюру. — Макс, ты бы не… — Уоррен запинается. — Ты в курсе, что выпила только что пол литра пива? — Нет, всего лишь один стакан, — верчу в руках пустую пластмасску, закусывая щеку до крови. — Пол литровый, — Уоррен выхватывает посудину из моих рук и заливисто смеется. — Макс, ты пить совсем не умеешь! Равнодушно пожимаю плечами. Внутри все покалывает и обжигает. Сука. Сравнить ревность, наверное, можно с резким укусом. Она неприятно поражает в самое сердце в моменты, когда совершенно этого не ожидаешь, будучи абсолютно уверенным в собственной толстокожести. Я бы могла сказать, что мне плевать на Прескотта и Викторию, но это было бы нечестно по отношению к себе. Без лишних увиливаний и лицемерия нужно иметь смелость признать, что мне не плевать, когда он касается длинными пальцами ее бедра. Когда она проводит рукой по его волосам, а Нейтан кривит губы в улыбке. Нужно, но я не могу. Кажется, еще немного самоанализа, и моя голова взорвется ко всем чертям! Каким, блять, хером человек, который доставил мне столько неприятностей, заставляет меня ревновать? Нейтан с друзьями сдвигают три столика и рассаживаются в нескольких метрах от нас, тут же заполняя нашу тихую обитель раскатом мужского смеха и визгом писклявых женских восклицаний. Виктории стул ни к чему — ей удобно на его коленях. Мне нужны титанические усилия, чтобы заставить себя отвести взгляд. Какая же я идиотка. — Тебя не тошнит? Вид у тебя… болезненный, — Уоррен легко касается моего лба теплыми пальцами. — Уоррен, не трогай меня, пожалуйста, — огрызаюсь. — Прости, — отдергивает руку, будто бы обжегся. Я молчу, напряженно всматриваясь в гладкую поверхность стола. Может быть подойти к мистеру Джефферсону и сказать, что плохо себя чувствую? И тут я поднимаю глаза и натыкаюсь на насмешливо-снисходительный взгляд Прескотта, будто бы он смог заглянуть в мою голову и понять ход моих малодушных и трусливых мыслей. Серые глаза задерживаются на мне лишь на секунду, но этого достаточного, чтобы я сама почувствовала, насколько ничтожны мои порывы. И почему я должна постоянно бегать? — Уоррен, — говорю я настолько внезапно, что тот вздрагивает. — Я тебе нравлюсь? — Макс, ты, по-моему, уже «хорошая», — говорит он, боясь посмотреть мне в глаза. — Я вовсе не пьяная… Может быть, чуть-чуть. — Ну, для человека, который вообще не пьет, даже небольшое количество алкоголя достаточно для того, чтобы… начать делать то, о чем он потом пожалеет. Так что давай отложим этот разговор на завтра, — карие глаза под густой челкой на мгновение встречаются с моими. — А ты почему не пьешь? — я беру его почти полный стакан и делаю из него несколько глотков. Мне удивительно легко, и на губах расползается расслабленная улыбка. — Вообще-то, — отвечает он деловито, — я за рулем. — Вообще-то, ты не ответил на мой вопрос. — Вообще-то, отдай мой стакан сюда, — он шутливо проводит рукой по моим волосам. И это легкое прикосновение отзывается на затылке приятными мурашками. — Тебе уже хватит. Он властно забирает пиво и отодвигает его на другой край стола, подальше от меня. Мне становится жарко, и я чувствую, как лицо краснеет, на лбу выступает легкая испарина. Стягиваю с себя толстовку и откидываюсь на спинку стула, с удовольствием отмечая, что вот уже пять минут не смотрю в сторону Прескотта. Настоящее достижение! — Уоррен, я тебе не нравлюсь, просто ты еще не понял, какой я человек, вот и… — Может, я сам как-нибудь разберусь? — перебивает он, отсаживаясь от меня подальше, точно обиделся. — Это правда. — Правда в том, что ЭТО Я тебе не нравлюсь, — он чуть кривится, глядя на собственные руки. — Я знаю, что я не в твоем вкусе. — Дело не в этом, — горячо возражаю я, хотя понимаю, что он от части прав. — А в чем тогда? — скептически. — Просто мне не нужны отношения, по крайней мере, сейчас… Мы все равно разъедемся в разные города, поступим в разные колледжи и, возможно, больше никогда не увидимся. Я не хочу привязываться к человеку, заранее зная, что придется с ним расстаться. — Отговорки, Макс, — говорит он, впервые за весь вечер решительно глядя мне в глаза. — Расстояние не проблема. Проблема во мне. Пожалуйста, скажи, что я тебе противен, чтобы я больше ни на что не надеялся, — на его шее вздувается вена, и понимаю, что он на взводе. — Но ты мне не противен! — совершенно искренне возмущаюсь я. — Глупости какие. — Глупости? Тогда поцелуй меня, — смотрит на меня с вызовом, но попыток придвинуться ближе не делает. — Уоррен… — Я же вижу, как ты сторонишься меня, — он отмахивается ладонью, мол, забудь. Он сидит, упрямо уставившись в зал и скрестив руки на груди, точно меня и нет рядом. Нога его едва заметно подрагивает в такт музыке, густые брови сходятся на переносице. Мне хочется коснуться их пальцем и разгладить, чтобы стереть с его лица это обиженное выражение. — Иди сюда, — спустя несколько секунд говорю я. Голова кружится, а огни, мерцающие со сцены, стали размытыми и тусклыми. — Макс, все нормально, я… Что ты вообще делаешь? — испуганно смотрит на меня, когда я вплотную придвигаюсь к нему. Он делает слабое движение в сторону, но тут же замирает, когда я обхватываю его голову обеими руками. Подбородок обдает теплым дыханием, и я легко целую его в губы. Ощущение странное и непонятное. Целую еще раз уже настойчивее. Уоррен отвечает, приоткрывая губы, и я чувствую теплые руки на своей спине. Не то, чтобы мне неприятно, но я каждой клеткой своего тела чувствую, что это неправильно. Поцелуй слишком влажный и осторожный. Он боится. К моему счастью, музыка резко смолкает, и становится слышен голос мистера Джефферсона: — Раз-раз… Ну, что? Начнем? Резко отстраняюсь. Голова кружится от недостатка кислорода и алкоголя, но я все равно пытаюсь поймать в фокус то, что происходит на сцене, но вместо этого натыкаюсь на пепельные глаза, пронизывающие меня такой ненавистью, что волосы на затылке встают дыбом.