Заноза

26 сентября. Серые глаза неотрывно смотрят на меня. Нейтан бледный, как мраморная статуя. Его зубы, наверное, должны превратиться в крошку — челюсти он сжимает настолько сильно, что желваки становятся заметными даже в темноте, рассеиваемой беспорядочными неоновыми лучами. Блять. Не знаю, что это — действие алкоголя или глупая попытка себе что-то доказать, — но я выдерживаю его взгляд, точно это последнее и самое главное, что я должна сделать в своей жалкой жизни. На сцене что-то происходит, но у меня нет сил даже на секунду от него оторваться — все голоса доносятся до меня приглушенно и с опозданием. Прескотт сидит прямо и неподвижно, с блядской иглой в позвоночнике, и не моргает. Глаза просто въедаются в мое лицо, и я чувствую, как в солнечном сплетении начинает болезненно ныть. Тело покрывается зябкими мурашками, будто бы на меня вылили ведро холодной воды, и я сухо сглатываю. А потом я замечаю, как шевелятся его тонкие обескровленные губы. Едва заметно и очень интимно. Он что-то говорит Виктории, нехотя прерывая мучительный для меня зрительный контакт и чуть наклоняя голову к самому ее уху, и я облегченно выдыхаю, потому что ледяные глаза перестают буравить во мне дыру. Нейтан резко встает со стула, уступая его Виктории, и быстро удаляется к выходу. Я оторопело провожаю его взглядом и ощущаю, как давящее внутри напряжение пусть и немного, но спадает. Выиграла игру в гляделки? Потрясающее достижение, Макс. И вдруг ко мне возвращается способность слышать. И видеть. Уоррен сидит рядом и с глуповатой улыбкой на губах смотрит на сцену. Что я наделала? Если можно было похерить за один день все, что только можно, я с успехом справилась! — … поэтому я считаю своим долгом сказать, что это самая впечатляющая работа среди всех представленных, — Марк стоит на сцене и улыбается. — Она не идеальна, но не стоит забывать, что у этого человека даже нет профессиональной камеры… — Блять! Нет! — Максин, поднимайся на сцену! Рассеянные, сконфуженные аплодисменты. Только Уоррен рукоплещет так, что, наверное, его рукам больно. Во взглядах, обращенных ко мне, я замечаю только одно — недоверие. Они явно не ожидали. Я и сама чувствую, что это незаслуженно. Блять, Джефферсон, что у тебя на уме? На негнущихся ногах поднимаюсь с места, удерживаясь рукой за спинку стула, и иду к сцене, стараясь держаться прямо. Ученики расступаются в стороны, будто я чумная. На Викторию я даже смотреть боюсь - наверное, она хочет меня прикончить прямо в этом сраном спортивном зале. А потом калейдоскоп рукопожатий, белозубых улыбок, вспышек. В моих руках грамота в деревянной рамке, а под ногами мягкая ковровая дорожка. Ебаный цирк! Джефферсон мягко приобнимает меня и говорит на ухо: — Ты заслужила. — Мистер Джефферсон, — говорю шепотом, морщась от прожекторного света. — Можно я пойду? Марк как-то странно на меня смотрит. Будто бы удивлен. Его руки все еще сжимают мои предплечья, и я чувствую себя неудобно от того, что все смотрят в нашу сторону, хотя музыка уже давно заиграла. — Макс, ты пьяна? — обеспокоенный взгляд поверх очков. — Угу, — слабо киваю. — Я могу тебя… — Нет, спасибо, — открещиваюсь тут же. — Я к маме в гостиницу. Это недалеко. Я соскакиваю со сцены прежде, чем он успевает что-либо добавить, и быстро направляюсь к выходу, молясь только о том, чтобы Уоррен не последовал за мной. Но его, кажется, отвлекли Стелла и Алисса — они стоят в дальнем углу зала и о чем-то разговаривают. Господи, я еще никому в своей жизни не была так благодарна! Вылетаю в коридор, позабыв о толстовке, оставленной висеть на стуле, и втягиваю в себя необычно свежий после задымленного помещения коридорный воздух. Легкие покалывает, и голова кружится. Тошнота, которую я так усердно сдерживала на сцене, сдавливает горло, и я сгибаюсь пополам. — Празднуешь? — внезапно. Распрямляюсь, чувствуя, как в груди что-то с хрустом осыпается. Нейтан стоит в паре метров от меня, покручивает между пальцев соломинку от коктейля и устремляет взгляд удивительно равнодушных глаз куда-то сквозь меня. Я стою несколько секунд в замешательстве, а потом, не найдя нужных слов, разворачиваюсь и быстро шагаю к входной двери. Когда я, почти уверенная в том, что Прескотт не пошел за мной следом, ступаю на первую ступеньку крыльца, со спины доносится рычащий вопль, сочащийся яростью: — Я с тобой еще не закончил! Я замираю на месте, чувствуя, как по спине от ужаса ползут холодные, липкие мурашки. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он вылетел из здания. Быстрые шаги за моей спиной, хлопок тяжелой двери — и я крепко зажмуриваюсь. Нейтан хватает меня за плечи и резко поворачивает на сто восемьдесят градусов так, что я едва не падаю прямо на него. Грамота выскальзывает из моих рук и со стеклянным треском оседает на каменные ступени. Он тянет меня наверх, заставляя заплетающимися ногами преодолеть единственную пройденную ступеньку и замереть в полуметре от него. Перед глазами мутное, расплывающееся пятно, и я не решаюсь даже посмотреть на него. — Ты ничего не забыла? — говорит куда-то в макушку, опаляя горячим дыханием мой лоб. От лица отливает кровь. Я открываю рот, чтобы ответить, но от волнения и страха у меня выходит только рвано втягивать в себя воздух и трястись как ненормальная. — Нет? — сильно встряхивает меня, пытаясь выловить мой упрямый, обращенный вниз взгляд. — Я понятия не имею, о чем ты, — трусливо пялюсь на его начищенные до блеска черные туфли. Выдыхает. Белые пальцы на моих плечах на мгновение сжимаются так сильно, что я шиплю от боли. — Благодарность, — чеканит он так натужно, будто бы выдавливать из себя это слово ему физически больно. Что, блять? Я задираю подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза и убедится, что он говорит серьезно. Стальной оттенок, обрамляющий бешено пульсирующий зрачок, становится угрожающим. Белесые ресницы, почти такие же пепельно-серые, как и радужки, мелко вздрагивают. — Благодарность? — тупо переспрашиваю я. — Ты и вправду не понимаешь, Колфилд? — тонкие губы нервически дергаются. — Подумай своей ебаной лохматой головой! В черепной коробке полнейший вакуум, и единственная более или менее осознанная мысль в нем — мысль о том, какие у него горячие, контрастирующие со своим белым, как мел, цветом ладони. Прескотт просто закипает изнутри, а я чувствую колючий сгусток нервов где-то между ребер и пытаюсь без страха смотреть ему в глаза. — Ты же, блять, понимаешь, что этот конкурс выиграла только благодаря мне?! — требовательно. — Ты понимаешь?! — Я не просила тебя отдавать эту фотографию Джефферсону, — откуда у меня смелость на такой спокойный голос? Пытаюсь увернуться от его рук, но делаю только хуже — Нейтан едва ли не рычит и толкает меня к каменной стене, заставляя вжиматься в нее с такой силой, что даже через плотный корсет ощущается ее холод. Он делает широкий шаг в мою сторону и опирается обеими руками о стену, отрезая мне возможные пути к отступлению. — Благодарность, — шипит. Я смотрю на собственные руки и упрямо молчу, чувствуя, как колышутся волосы от его прерывистого дыхания. У самой внутри все сжимается, хочется закрыть лицо ладонями, совсем как ребенку, которому не объяснишь, что опасность от этого дурацкого жеста никуда не денется. Кто-то выходит из корпуса и, только глянув в нашу сторону, исчезает так быстро, что Нейтан даже не успевает его заметить. — Может быть, мне спросить у твоего ебыря? Он-то мне расскажет, на какую благодарность ты способна, — шепчет он, чуть наклонившись вперед. — Признайся, Колфилд, ты отсасываешь этому выблядку просто за то, что он катает тебя на своей тачке? — он нервно ведет плечом в сторону. — Фу, блять. До чего же ты и твой дружок мерз… Пощечина. Резкая и хлесткая настолько, что Нейтан даже закрывает глаза, но с места не двигается. Его левую скулу тут же покрывает багровое пятно, а я чувствую, как ладонь нестерпимо жжет и покалывает. Пшеничные пряди, будто бы от дуновения легкого ветра, убийственно медленно сползают на его бледный, покрытый испариной лоб. Я замираю, чувствуя, как внутри все полыхает, и хрипящим от злости голосом выдавливаю из себя: — Как ты смеешь, Прескотт? Как ты смеешь говорить такое обо мне и Уоррене?! Не открывая глаз, он поворачивает голову чуть набок, точно смакуя причиненную ему боль, и стискивает челюсти. Его лицо дергается, и я поздновато понимаю, что только что натворила. Резкий рывок, и он прижимается ко мне всем телом, до боли в позвоночнике заставляя вдавливаться в стену. От него исходит обжигающее марево эмоций, и мне кажется, что моя кожа просто плавится, когда он обхватывает мою талию железными руками, крепко прижимая к себе. Я просто захлебываюсь во всем этом пиздеце и пытаюсь глотнуть спасительно-холодную порцию воздуха. Слабо выдыхаю вязкий воздух из легких куда-то ему в ключицу, и он крупно вздрагивает, вжимаясь подбородком в мою макушку. Иступленное, болезненное объятие тяжелым молотом отдается в висках, и я чувствую, будто бы на меня опустили пару тонн — дышать практически невозможно. Слабая попытка рук оттолкнуть его, и Прескотт только хмыкает. — Нейтан, хватит, — сипло. Несколько секунд он стоит неподвижно, а потом чуть отстраняется только за тем, чтобы обхватить мой подбородок горячими пальцами и задрать его высоко вверх, так, чтобы ему было удобнее измываться надо мной, глядя в пристыженно опущенные глаза. — С каких это пор ты зовешь меня по имени? — растягивая слова. — Остановись, — его палец нарочно скользит по нижней губе. Я больше не могу игнорировать его взгляд и, точно шагая в пропасть, смотрю ему в глаза. Меня пробирает холодом, и я вздрагиваю. Он чувствует это и дергает уголком губ вверх. Серые глаза, затемненные алчной дымкой, как будто бы изучают. — Это не смешно. И вдруг он резко дергается к моему лицу в попытке поцеловать, и я испуганно отворачиваюсь и зажмуриваю глаза. Он только хмыкает, будто бы смеется над моими жалкими попытками спастись, и впивается горячими влажными губами в услужливо подставленную мной шею. Прикосновение вспарывает меня изнутри, заставляя широко распахнуть глаза и замереть на месте. Сил сопротивляться практически не осталось. Низ живота стягивает густая, тянущая истома, и я до боли кусаю щеку изнутри, тщетно пытаясь скрыть собственные реакции на его близость. Нейтан проводит языком по горящей от его прикосновений коже, и я пульсирующей жилкой чувствую, как его губы трогает до боли знакомая кривая усмешка. — Зато мне было смешно смотреть на то, как тебя засасывает этот уебок, — шепотом. — Признайся, что тебе не понравилось. Признайся, что ты, блять, просто хотела меня взбесить, сука, — еще один поцелуй вперемежку с горячим дыханием на влажной коже. — С ним ты тоже дрожала?! — порции воздуха, потраченные на рычание, вибрируя, ударяются о мою кожу. Меня и вправду колотит, буквально подбрасывает от ощущения его дрожащего дыхания на моей коже. Чувствую, как его рука нежно скользит по шее, замирает во впадинке между ключицами и идет ниже — к ребрам и животу. Это просто ебанный аттракцион электрических разрядов по позвоночнику и удушья, кажется, навсегда застрявшего в горле. Голова идет кругом, и я, толком не соображая, что делаю, тянусь руками к его шее, и наконец поворачиваю к нему голову. То, что он видит в моем лице, заставляет его самодовольно ухмыльнуться и наклониться еще ниже. Нейтан прикрывает глаза и касается кончиком носа моей горячей от переизбытка чувств щеки. Он чуть заметно отклоняет голову назад, позволяя моим пальцам зарыться в волосы на его затылке. В серых глазах не остается льда, их выражение до охуения мягкое и… внушающее доверие? — Макс? Я, прикладывая титанические усилия, поворачиваю голову на призрачно знакомый голос, и едва сдерживаюсь от матерного восклицания: — Мам?