Заноза

28 сентября. Мне невыносимо жарко. Одеяло тяжелое и душное, но сбросить его с себя нет никаких сил. Футболка влажная и противно липнет к телу. И как только я вспоминаю, в каком пиздеце нахожусь, мне становится еще поганее. Вдыхаю через нос и тут же начинаю кашлять. Горло сдавливает спазмом, и я отворачиваюсь к стенке, утыкаясь лбом в спасительно холодную поверхность. Разве может воскресение начинаться хуже?  — Доброе утро, — раздается голос совсем рядом. От страха внутри все обрывается, и я подскакиваю на кровати. Глаза слепит ярко-серый свет, льющийся через окно, и мне нужно несколько секунд, чтобы прекратить жмурится и понять, что рядом с моей кроватью сидит Прескотт и со скучающим видом исследует мое лицо холодными глазами. — Какого черта? — не сдерживаюсь. Попытка выглядеть смелой с треском проваливается, потому что Прескотт только и делает, что тянет уголком губ вверх. — С хозяином так не разговаривают. Я дергаюсь. Меня тошнит. Хочется согнуться над унитазом и выблевать это поганое чувство стыда, заливающее щеки. Я не верю. Это дико. Разве он может так со мной обращаться? Но что-то в стальной радужке подсказывает мне — да, может. И будет. Он ведет плечом, и его ухмылка становится еще шире, когда взгляд, наконец, отрывается от гнезда на моей голове и обращается к глазам. Он читает мои эмоции и наслаждается происходящим. — Ты больна, — резюмирует он. — Жаль, веселья сегодня не получится. Я не знаю, что на это следует отвечать. У меня просто пересохло в горле, и я даже не уверена, что смогу послать его как следует. Да и смогу ли вообще хоть что-то сказать? Смысла сопротивляться не осталось. Я могу только покорно ждать, пока ему надоест изводить мою жизнь на говно. — Возьми, — он лезет в карман кожанки и достает белую пачку таблеток. — Жаропонижающее. — Нет, — короткое слово так царапает гортань, что хочется зажмуриться и заскулить. Иди к черту. Неужели он думает, что буду брать из его рук хоть какие-то колеса? Он прищуривается и трогает кончиком языка верхнюю губу, как раз там, где заканчивается одна из багровых линий, оставленных Викторией. — Колфилд, если ты не поняла, то я объясню еще раз: ты, блять, и не такое выпьешь, если я захочу, — загоняет в угол, — конечно, если ты не хочешь, чтобы все узнали, какая Кейт на самом деле шлюха, — протягивает таблетки вперед, едва ли не касаясь ладонью моего носа. Серые глаза улыбаются. Мне хочется сорвать голос, крича о том, что Кейт ни в чем не виновата, но по его лицу понимаю, что он только этого и добивается. Поэтому я прикладываю огромные усилия, чтобы проглотить собственное возмущение и держать рот на замке. К корню языка подступает горечь, я буквально выдираю из его рук пачку и дрожащими пальцами выдавливаю две таблетки, тщетно надеясь, что этой дозировки будет достаточно, чтобы меня прикончить. Нейтан поднимает бутылку воды с пола и протягивает ее мне. Потом наблюдает за тем, как я жадно пью, и подносит сцепленные замком пальцы к подбородку. Будто бы за зверушкой в зоопарке присматривает. Отвратительно. — Какие планы на сегодня? — насмешка. У меня могут быть планы? — Отвечай, когда я у тебя что-то спрашиваю, — нетерпеливо. Я прикрываю глаза. Ненавижу его. Прескотту просто жизненно необходимо причинять боль, ковыряя во мне одну дыру за другой. Кажется, только так он может получить от жизни удовольствие. — Хочу принять душ, — смотрю на него исподлобья. Он кивает, будто бы давая свое блядское разрешение, а я крепко стискиваю зубы, потому что подняться нет никакой возможности — он сидит вплотную к кровати. Тихонько вздыхаю. Молчание становится почти что невыносимым, но вдруг Прескотт сам поднимается со стула и дает мне возможность выйти. Подскакиваю с кровати, игнорируя темную дымку, застилающую глаза, и на ощупь пробираюсь к шкафу, чтобы схватить полотенце. — Ты здесь надолго? — ноги меня не держат, и я присаживаюсь на диван, обхватывая гудящую голову обеими руками. — Вы, — поправляет Нейтан, и я слышу шорох ткани где-то совсем рядом. Мне не надо открывать глаза, чтобы понять, что он остановился в шаге от меня. — Я пробуду здесь столько, сколько посчитаю нужным. Я встаю с дивана и выхожу в коридор. Ощущение настолько липкое и противное, будто бы меня в грязь втоптали и хорошенько повозили в ней лицом. Во всей этой откровенно пиздецовой ситуации мне сложно даже попытаться осознать собственные чувства. Что, если и правда становлюсь его игрушкой? Я знаю, что делать так не стоит, но я выкручиваю кран, делая воду ощутимо прохладной. Жар, до этого окутывающий меня плотным удушливым туманом, понемногу спадает, и я прислоняюсь спиной к гладкой плиточной поверхности и закрываю глаза. Мне просто до скрежета в зубах нужно хотя бы на несколько секунд провалиться в темноту и забыться. Нет, я не игрушка. Не животное. У меня есть воля, разум и чувство собственного достоинства. Я человек, у которого нет выбора. Не успеваю сдержать себя и бью кулаком о влажную плитку. Рука соскальзывает, и я припечатываюсь в твердую поверхность лицом. Боль отрезвляет, и я закручиваю краны, буквально вгрызаясь зубами в разбитую губу. Вкус у крови соленый и тошнотворный. Странно, но это успокаивает. Зубы чищу, скривившись. Цвет лица стал асфальтово-серым. У некоторых людей, таких, как Прескотт и Кейт, во время болезни лицо становится еще благороднее, белее и загадочнее. Но я к этому типу не отношусь. У меня припухшие веки, красные глаза и нос, некрасиво кровоточащая губа и волосы, которые не знали расчески дня два — зрелище, мягко говоря, на любителя. Иду по коридору медленно, стараясь представить себе счастливую картину, в которой, когда я захожу в комнату, Прескотта там уже нет. Но реальность не была бы реальностью, если бы Нейтан не лежал на моем диване, вальяжно вытянув ноги, и не держал в руках мой телефон. — Супер-Макс… Значит, так он тебя называет? Первым порывом было подскочить, дать ему хорошую затрещину и забрать мобильник. Вторым, более осмысленным и безопасным, — стоять у двери и терпеливо ждать, пока он, снисходительно фыркая, не пролистает все переписки до самого конца. Прескотт закрывает раздел сообщений и лезет в галерею. Открывает последние сделанные фото, и его рука, вырисовывающая узоры на спинке дивана, замирает. Палец медленно скользит по экрану, пролистывая несколько фотографий, сделанных в машине Уоррена, и Нейтан смертельно долго смотрит на ту, где Грэхем целует меня в щеку. Откладывает телефон на журнальный столик. Молчит, устремив глаза в потолок. Я делаю маленький шаг в сторону двери, понимая, что эта тишина ничего хорошего не предвещает, и пытаюсь сделать так, чтобы моя ретировка прошла бесшумно. Ноги будто бы налились свинцовой тяжестью, и каждое микродвижение стоит титанических усилий. — Ко мне, — говорит Прескотт так, точно собирается меня ударить. Я вздрагиваю, но выйти из комнаты не решаюсь. Парализующий тон его голоса пугает. Властный и отталкивающий своей необоснованной жестокостью. Это ведь ему понадобилось шарить в моем телефоне! — Ты плохо слышишь? — просто звереет. Я делаю маленький шаг к нему навстречу, и Нейтан тут же приподнимается, усаживаясь на диване. Глаза холодные, губы сжаты в тонкую кривую линию. — Быстрее, — бездушно. Подхожу, останавливаясь в шаге от него. С головы все еще капает. — На колени. — Что? — тупо переспрашиваю, надеясь, что мне послышалось. Голос дрожит. — На. Колени. — С расстановкой повторяет он, и пепельно-серые глаза встречаются с моими. Я не верю, что он говорит серьезно. Я не верю, что выполняю его приказ. Это происходит не со мной. Со мной ведь нельзя… В голове все будто бы смешалось, и вот он уже смотрит на меня сверху вниз. Будто ножи в живот вгоняет и медленно проворачивает. Настоящая пытка. И вдруг он резко наклоняется и хватает за плечи, притягивая меня ближе к себе. Гребанные тиски. Он зажимает мое тело коленями и обхватывает лицо ладонями, принуждая посмотреть ему в глаза. Я жду чего угодно. И это ожидание хуже всего, что он собирается со мной сделать. Даже если он хочет меня придушить, пусть это закончится быстро. — Мои игрушки не могут ни с кем встречаться, — кожа там, где он ее касается, вспыхивает и покрывается мурашками. — Ясно? — Что ты вообще несешь? — делаю попытку вывернуться, но вместо этого выходит еще хуже — он хватает меня за затылок и притягивает так близко, что наши носы на мгновение соприкасаются. Сердце, наверное, должно уже разорваться ко всем чертям. Но я все еще здесь и все еще втягиваю в себя горячий воздух, заставляющий кровь буквально вскипать и пузыриться под кожей. Я стыжусь собственной реакции и не смотрю ему в глаза. — Бред какой-то, — выдыхаю в его губы. — Мы друзья. — Друзья, — повторяет он эхом и как-то по-особенному усмехается. — Хм… Большой палец скользит по нижней губе, останавливаясь и едва заметно надавливая на травмированное место. Ситуация настолько сумбурна, что я даже боли не чувствую. Я ничего не чувствую, кроме бешеной пульсации в груди и висках. Прескотт пользуется тем, что я ослаблена, и крепче обхватывает меня ногами, точно змей, опутывающий жертву. Но я не чувствую себя жертвой. Соучастница. И от этого становится еще паршивее. — Если вы друзья, то ты, должно быть, расстроена тем, что его отчисляют? — рука замирает на моем затылке, белесые ресницы, обрамляющие красноватые веки, вздрагивают, и он открывает глаза, чтобы впиться в мое лицо испытывающим взглядом.