Заноза

Он не дает мне шанса сказать хоть что-нибудь. Прескотт наклоняется так быстро, что мне не остается ничего, кроме как испуганно дернуться назад и зажмуриться. Мы падаем на пол с таким грохотом, что, наверное, его было слышно даже на первом этаже. Я шиплю от боли, чувствуя, как по позвоночнику проходит тысяча болезненных импульсов, и пытаюсь вывернуться из его хватки. Прескотт ловко перехватывает мои руки и с терпеливо-равнодушной маской на лице ждет, пока у меня не закончатся силы бороться с ним. Ждать долго не приходится — от удара по голове все расплывается перед глазами, и я перестаю брыкаться. Захват на моих запястьях чуть слабеет, и Прескотт, препарируя меня взглядом, начинает поглаживать чувствительную кожу большими пальцами. Наблюдает за паникой в моих глазах и почти улыбается. Стараясь игнорировать табун мурашек на шее, я не смотрю ему в глаза и сильно вжимаюсь в пол до боли в каждой косточке, до треска в черепе. Дыхание судорожное, с надрывом, и я сама не замечаю, когда на глазах появляется влага — доказательство моей трусости. Осознание собственного ничтожества скоро станет такой же каждодневной обыденностью, порядком вещей. Как будто бы это нормально — подавлять желание ударить по стеклу каждый раз, когда смотришь в зеркало. Все, что у меня есть — я. И мое «Я» — отвратительно, трусливо и тщедушно. Если бы Кейт заглянула в мою жалкую душонку, скользнула мимолетным взором по тому, что прячется внутри, я клянусь, ей бы захотелось отвернуться. — Ты говоришь серьезно? — воздуха для вопроса наконец хватает. Короткий кивок, сощуренные глаза. — Ты подстроил это? — Я лишь поспособствовал тому, чтобы твой друг получил наказание за проникновение со взломом. Пиздец. Он ведь не заслужил все это. Закрываю глаза и отворачиваюсь. Во рту собирается соль, и я чувствую, как все мои предохранители летят к черту. Хочется разрыдаться, ударить его, отстраниться — сделать хоть что-нибудь, что докажет, что я не безвольная кукла, которой можно выкручивать руки. Но я и есть кукла. С выкрученными руками. Концентрация злости и бессилия выжигает изнутри. Мятеж царапает когтями легкие и дарит безумие. Совершенно ничего не соображая, начинаю беспорядочно дергаться, задевая его коленями и локтями. Наверное, это выглядит ужасно жалко, но если у меня получится хотя бы один раз заехать по его самодовольному лицу — оно того стоит. Уоррен не должен был делать это без меня. Мне нужно было вляпаться в очередное дерьмо, и меня бы тоже отчислили. И все это бы закончилось, так и не успев начаться. Я бы блаженно не знала, что Прескотт собирается разобрать меня на детали, поковыряться белоснежными руками в моих потрохах, собирая новую зверушку для собственного безумного зоопарка под названием «Аркадия Бэй». Ненавижу себя. И в следующую секунду пощечина, заставляющая замереть на месте. Яркая белая вспышка. И оглушительная тишина с едва различимым плеском воды в душе. Глаза, должно быть, у меня совершенно стеклянные, потому что в голове вязкая, насыщенная абсолютно ничем пустота. В мое лицо будто врезаются сотни блядских игл, и я каменею. По щекам зачем-то стекают горячие капли, заливаясь в ушные раковины — мне уже не хочется плакать. Тупое, покрытое толстым слоем роговой чешуи равнодушие. Мне спокойно. И я выдыхаю. Опускаю на ковер кулаки и разжимаю пальцы, касаясь подушечками шершавой ворсовой поверхности — единственного ориентира во всей этой мешанине чувств. Облизываю вновь потревоженную губу, и теперь кровь не кажется противной. Просто соль, оседающая металлом на языке. По телу прокатывается волна крупной дрожи. Не моей. Перед глазами размыто из-за слез, и вместо лица Прескотта я вижу белое пятно, окантованное сверху пшеничным цветом, а снизу — круглой горловиной черной водолазки. Долгая тишина. Прескотт, кажется, даже не дышит. А я считаю удары собственного сердца, удивительно быстрые, панические, словно бы наперекор тому, как мысли остановились в моей голове. — Макс? — тихо. Это не может быть его голосом. — Колфилд? — а это может? Слишком мягко. Выбрось эту хуйню из головы. Мягко и Прескотт — это самый фееричный по своей тупости абсурд, который только может прийти в голову. Очнись, наконец. «Что?» Губы двигаются, звука нет. С тела исчезает тяжесть, и он тянет меня за руки, помогая встать. Стою на удивление ровно, но он все равно сжимает мои плечи железными пальцами, будто бы с намерением разорвать в клочья. Лицо — маска. — Тебе нужно поесть. — Не хочу. — Меня не волнует. «Делай, что хочешь». Безучастно наблюдаю за тем, как он сдергивает с вешалки куртку и набрасывает на мои плечи. Потом по очереди запихивает мои руки в рукава, и я замечаю, как дрожат его пальцы. Взгляд глаз, спрятанных под пушистыми ресницами, опускается на уровень собачки, и Прескотт пытается справиться с замком, который сломан еще с прошлой зимы. Что в твоих глазах? Там есть хоть что-нибудь? Тихо матерится. Я устало вздыхаю и отталкиваю его руки, чтобы застегнуться на железные пуговицы. Но мне не дают. Обрывает мои жалкие попытки совладать с курткой, тянет за края ткани к себе, и я врезаюсь носом в его грудь. Не отталкиваю, просто жду. Потому что это недообъятие должно скоро закончиться. Слезы на глазах иссыхают, и я чувствую усталость и опустошенность. Так всегда. Думаю о том, когда снова смогу оказаться в кровати. И еще о том, что мне нужно поговорить с Уорреном. Но что ему сказать, я не знаю. Он вряд ли захочет меня видеть, но я чувствую, что мне нужно попросить прощения еще раз. Я просто не смогу успокоиться. Похоже, единственное более или менее осознанное чувство, оставшееся у меня сейчас, — чувство вины за все дерьмо, которое случилось с ним из-за меня. Меня обволакивает его теплом, и от этого хочется спать еще больше. Представляю выражение лица Прескотта, если после того, что произошло, я бы обняла его, прижимаясь всем телом. Охерение абсолютное. — Ты из-за всех друзей плачешь? — чувствую, как вибрации расходятся по его груди, хотя сказано это было полушепотом. Молчу, надеясь, что он не примет это за ответ. Мне просто нечего ответить. Прескотт запускает руку во влажные волосы на затылке, чуть оттягивая меня назад, и заставляет посмотреть ему в глаза. Радужки у него стальные, такие же холодные, как пальцы. Зрачки сокращаются, затягивая в свою темноту, и я замираю, чувствуя, как идиотский мотор между ребер снова сбивается с ритма. Стянутые холодом конечности будто бы оттаивают, и я снова могу что-то чувствовать. Секунду назад я кичилась собственным "похуем", а сейчас ухожу камнем на дно серых глаз. Гадство. Нет, мне плевать. На него и всю его семейку. Повторяй это почаще, и станет легче. Большой вдох, чтобы собраться с силами: — Не из-за всех, — почти из последних сил. Прескотт меняется в лице. Это выражение до того странное, что даже увидь я его хоть сотню раз, все равно не смогла бы понять, что именно оно значило. Это длится всего секунду, и в следующее мгновение он снова выглядит собой. Бездушная каменная маска, красноватые тени синяков под глазами и криво поджатые губы, будто насмехающиеся. — Уоррен просто хотел… Прескотт чертыхается и резко толкает меня к двери. Я замолкаю, чувствуя, как в груди все обрывается от страха. Его маска снова плавится, но на этот раз под ней чистая, концентрированная злость. Прескотт несдержанно бьет кулаком по стене в жалких дюймах от моей головы, а я крепко зажмуриваю глаза, страшась увидеть его разъяренное лицо. — Заткнись нахрен, — утробное рычание, от которого хочется бежать очень быстро и далеко до тех пор, пока на пятках не останется живого места. Темнота поглощает, становясь удушливой от запаха сигарет и асфальта, и я сухо сглатываю. На лицо будто металл раскаленный льют — его дыхание обжигает. — Посмотри на меня, — голос натужный, нетерпеливый. Он давится собственной яростью. Открываю глаза и не удерживаюсь от того, чтобы дернуться назад, к двери, больно ударяясь о нее многострадальным затылком — его лицо слишком близко. Непозволительно. Взгляд колючий, вспарывающий и пугающий. Он наклоняется ко мне, и я снова отворачиваюсь, пытаясь зарыться носом в собственное плечо. Будто бы это может помочь. Но это помогает. И я слышу, как со стены по обеим сторонам от моей головы с едва слышным шорохом соскальзывают его руки, и он распрямляется, давая мне, наконец, задышать чуточку свободнее. — Я сделаю один звонок, и ректор отменит принятое решение, — глаза скрывают только ему известный план, и уголки губ тянутся вверх. Заносчиво и самоуверенно. — Так будет даже интереснее. Согласна, Колфилд? Я не знаю, почему у меня дергается голова, выражая согласие. Будто бы он наставил на меня пистолет и собирается сделать во мне еще одну блядскую дыру. — С этого самого дня ты не имеешь права с ним разговаривать. Иначе видео с твоей драгоценной подружкой в главной роли окажется в сети. Тебе понятно? — Понятно, — от собственной покорности тошно, но я соглашусь с чем угодно, лишь бы он прекратил так на меня смотреть. Вид у него настолько неустойчивый, словно может сорваться с места и, сжав мое горло пальцами, ненароком придушить. — Выходи, — еще один приказ, указывая подбородком на дверь. — Зачем? — Тебе нужно поесть.