Заноза

29 сентября. Перевернуть голову набок и открыть глаза — просто мой максимум этим ебанным утром. Нет, максимумом было притащиться в академию. Еле живая, сонная, с температурой — я сегодня здесь. И миссис Грант подозрительно косится в сторону моей парты, но рефлекторное чувство страха перед всеми учениками этой охуенно престижной академии не дает ей шанса открыть рот и сказать мне хоть что-нибудь. Мне стыдно перед ней, поэтому я с огромным усилием отрываю голову от парты и утыкаюсь носом в тетрадь. Оказывается, физика без Уоррена — это совсем не весело. Просто набор непонятных, ничего не значащих для меня формул. Собственная тупость еще никогда не была так очевидна. Вообще-то после того, что случилось вчера, я очень боялась идти в академию, опасаясь, что Грэхем захочет со мной поговорить, а ослушаться и разозлить Прескотта — это последнее, что мне нужно сейчас делать. Я настолько нервничала, что даже подумывала о том, чтобы прогулять несколько дней учебы, но потом твердо решила, что лучше я проигнорирую его сегодня, чем буду растягивать это «удовольствие» на несколько дней. Но все произошло не так, как я ожидала. С одной стороны я рада, что Уоррен делает вид, будто меня не существует, но с другой — это странно и больно, ведь он даже бровью не повел, когда я вошла в кабинет. Грэхем отсел от меня к Стелле, и, кажется, они неплохо ладят. У нас никогда бы так не получилось. Она такой же гик, как и он, и разбирается во всех этих заумных вещах, до которых мне никогда не было дела. И та передряга, в которую они вляпались, попытавшись влезть в кабинет Уэллса, похоже, только сблизила их. Не знаю, почему у меня сводит зубы, когда я смотрю, как она улыбается ему. Если это и ревность, то не приправленная любовью. У меня будто бы отняли друга. Спасибо, что хотя бы мама уезжает. Не знаю, насколько бы меня еще хватило. Врать ей с каждым днем становится все труднее. Провожу ее сегодня на вокзал, постараюсь выглядеть жизнерадостной, и на этом все закончится. Остается надеяться только на то, что у нее хватит благоразумия не рассказывать папе о моем новом «парне». Еще одной хорошей новостью стало то, что ни Прескотта, ни Виктории в академии сегодня не было. Уж не знаю, что послужило этому причиной, но мне остается только тихо радоваться коротким мгновениям свободы, потому что то, как Нейтан на меня смотрел в кафе, не сулило ровным счетом ничего хорошего. Он был отрешенным и задумчивым, и всякий раз, когда я решалась поднять на него глаза, его лицо казалось будто пластиковым, безэмоциональным и пугающим. Красные полосы, испестряющие бледную, полупрозрачную кожу, смотрелись на нем донельзя органично, и я уже не могла вспомнить, как выглядело его лицо без них. Они будто бы стали частью его безупречной маски. 30 сентября. Практически без изменений. Прескотта и Виктории все еще нет. Много домашки. Завтра никуда не пойду — температура почти тридцать девять. 4 октября. А ведь когда-то октябрь был моим любимым месяцем! В Сиэтле он был теплым и уютным. Таким, что хотелось до позднего вечера торчать в парке с друзьями и фотографировать все подряд. В Аркадии Бэй осень серая, холодная и гниющая тусклыми листьями. Или у меня просто депрессия? 6 октября. Сегодня в столовой Алисса сказала, что Прескотт и Виктория, оказывается, посреди учебного года уехали на какие-то острова. По ее словам, в этом нет ничего удивительного — они делают так каждый год. И да, Алисса — единственный человек, который все еще общается со мной. Сухой обмен приветствиями с Кейт не в счет. 7 октября. Мистер Джефферсон смотрит мне в глаза. Кажется, он что-то спросил? — Простите? — Макс, ты не хочешь ответить на мой вопрос? — Повторите, пожалуйста, — сажусь прямо. Да уж, урок искусства фотографии без Виктории проходит в несколько напряженной обстановке. Похоже, никто кроме нее не подходил к выполнению домашнего задания серьезно. Теперь я понимаю, что называть ее выскочкой было несколько опрометчиво. Если забыть все ее злокозненные выходки в отношении меня, Кейт и прочих не членов клуба Циклон, то ее вполне можно было бы признать лучшей ученицей Блэквелла. — Так дело не пойдет. Ты либо слушаешь меня внимательно, либо не приходишь на мои занятия совсем. Тебе понятно, Максин? — отличное начало очередного дерьмового денька. Киваю, стараясь не отрывать глаз от парты — все на меня смотрят. — Мы говорили о пинхоле. Открой учебник на восьмом параграфе и постарайся включиться в работу, — Джефферсон поправляет очки с таким усилием, что, наверное, его переносице больно. Он действительно разозлился, хотя я думала, что на мое разгильдяйство у него уже давно должны были выработаться нормальные, равнодушные реакции. И это неожиданно лестно, будто бы ему действительно есть до меня дело. Послушно выполняю его просьбу и утыкаюсь носом в страницы со сложной схемой какого-то аппаратного устройства. Из всего этого я усваиваю только запах типографской краски и то, что у меня сводит желудок от голода. Пожалуйста, Макс, сделай над собой усилие! Остаток пары тянется нестерпимо медленно, я снова забываю о том, что должна хотя бы сделать вид, что увлечена писаниной в книге, и смотрю в окно. Сегодня день не такой уж отвратительный: из-за редких туч даже проглядывает солнце, а лысеющие ветви деревьев чуть подрагивают от слабого ветра. Возможно, я смогу сделать несколько фотографий после занятий. Было бы замечательно. В столовой занимаю место подальше и надеюсь, что никто не захочет меня побеспокоить. Немного музыки, еда, чай — это все, что мне нужно сейчас. Но мне неуютно. Так будто бы кто-то дышит мне в затылок, собираясь вгрызться в шею зубами. Преодолевая себя, поворачиваю голову и вижу Стивена. Он и другие члены клуба Циклон сидят в самом центре столовой за длинным столом. И зачем этому придурку понадобилось пялиться в мою сторону? Отворачиваюсь в ту секунду, когда его левый глаз щурится, подмигивая мне. Отвратительное, комом встающее в горле чувство. Господи, надеюсь, у Кейт не будет неприятностей. Кажется, она пытается добиться справедливости в Сиэтле, но сделать это в одиночку практически невозможно. Хотела бы я иметь хотя бы малую долю ее смелости и оказаться хоть в чем-нибудь полезной. И что в Блэквелле осталось хорошего? Зачем мне вообще нужно было поступать именно в это место? Что было в моей голове, когда я прыгала от счастья, получив уведомление о том, что меня сюда приняли? Я радовалась, потому что обучение здесь бесплатное. И, конечно же, я была бы лицемером из лицемеров, если бы сказала, что меня не привлекает перспектива обучаться у собственного кумира, едва ли не самого лучшего фотографа на всем белом свете. Раньше, на первых лекциях, я ловила каждое произнесенное им слово, точно оно было золотым самородком, редкой ценностью, которая досталась нам, глупым бездарным детишкам, по счастливой случайности. Но восторг прошел, как только я познакомилась с другой стороной медали. Аркадия Бэй уже не тот замечательный город из моей детской, полунаивной памяти. Гребанных подводных камней здесь гораздо больше. И каким бы замечательным Джефферсон ни был, одних лишь его плюсов будет недостаточно, чтобы забыть весь тот пиздец, что произошел за последние две недели. Отодвигаю тарелку — аппетит резко пропал. Хочу смыться отсюда, чтобы больше не чувствовать на себе скользкий, вылизывающий спину взгляд Стивена. По позвоночнику будто насекомое бегает, и это действительно раздражает. Если я уже пропустила две недели физкультуры по болезни, один день ведь ничего не изменит? Решение принять бессовестно просто, поэтому уже через две минуты, закутавшись в куртку, я бреду по улице прочь от Блэквелла в сторону городского парка. Небо — гладкий матовый металл, и я впервые жалею о том, что у меня нет ничего, кроме полароида. Им такие вещи снимать невозможно. Захожу в парк, ссутулившись, точно боясь, что меня кто-то заметит. Здесь практически ничего не изменилось — те же вяло цветущие клумбы (летом, разумеется; сейчас это просто черные клочки земли с засохшими кустиками цветов), всего три главные витиеватые дорожки и череда старых деревянных лавочек. Скукота, но кроме этого места и торгового центра здесь пойти больше некуда. А шоппинг меня никогда не прельщал. Явное (и, пожалуй, единственное) преимущество Аркадии Бэй перед Сиэтлом — маленькое население. Вот, например, сейчас, кроме меня в парке от силы пару человек. И один из них — какой-то парень* с синими волосами и кучей листовок в руках. Надо же, клеит на каждое дерево. На первом же встретившемся мне столбе вижу объявление о пропаже. Рэйчел… Она симпатичная… Лицо мне ее незнакомо, но я на всякий случай достаю смартфон и делаю пару кадров. А вдруг, я смогу оказаться полезной? И внезапно как раскат грома — серые глаза. Из-за наушников я не слышала, как кто-то приближается ко мне со спины, и поэтому, развернувшись, не удержалась от короткого визгливого крика. — Девушка, с вами все нормально? — спрашивает мужчина, чуть наклонив голову набок. Это жест до боли знаком. А глаза… Холодные, почти прозрачные. — Простите, — выдавливаю из себя неуверенно. Растерянно кивает и идет дальше, предлагая руку своей спутнице. Женщина с пышной рыжеватой шевелюрой рядом с ним окидывает меня таким недоуменным взглядом, что мне хочется провалиться под землю. Ты просто чокнутая, Макс Колфилд, если в каждом встречном тебе мерещится Прескотт! Фигуру в черном пальто я провожаю взглядом еще несколько минут, пока сердце, бешено стучащее от испуга, не успокоится. Кажется, впечатлений на сегодня хватит. Мне нужно домой, зарыться под одеялом и просто надеяться на то, что на фоне стресса моя крыша окончательно не поехала. Но едва я успеваю дойти до калитки, как телефон начинает настойчиво вибрировать. Никогда не отвечала незнакомым номерам и теперь не стану. ___ * — вид со спины.