Заноза

7 октября. Замираю, противно заскрежетав обувью о шершавый асфальт. Нет, этот денек определенно обещает быть не самым лучшим. У входа в общежитие, прямо на мокрых ступенях, сидит Уоррен. Мне просто не остается ничего, кроме как трусливо стоять на месте и смотреть на его ссутулившуюся спину, сцепленные замком руки и опущенную голову… И сколько он здесь просидел? На секунду мне становится его так жалко, что я едва успеваю удержаться от того, чтобы не окликнуть его. По-глупому надеюсь, что он мог прийти к Стелле, и осторожно разворачиваюсь, чтобы унести отсюда ноги. Мне противно от мысли, что я могу поступить так подло с единственным человеком во всей Аркадии Бэй, кто относился ко мне хорошо. Уговаривая сердце не колотиться так сильно, я почти добираюсь до поворота, но в спину мне доносится его голос: — Макс? — парализует. Я просто не могу не повернуться. В голосе Уоррена ничем не прикрытая мольба и… надежда? У меня нет никакого гребанного права игнорировать его. По крайней мере, не сейчас… Крепко сжимаю кулаки, будто бы это может отвлечь от того, как защипало в носу. Главное держать лицо непроницаемым. Он встает и идет ко мне, спрятав руки в большом кармане на животе. Толстовка в мокрых пятнах, челка висит сосульками на лице. — Макс, — он останавливается в каком-то шаге от меня, и этого вполне достаточно, чтобы до моего носа донесся резкий запах. — Уоррен, ты пьян? — в эту секунду мне плевать на запрет Прескотта и его угрозы. Алкоголь и Уоррен — это вещи совместимые разве что в параллельной вселенной. — Чуть-чуть, — кивает, шмыгая носом. — Нам же завтра на учебу… — не знаю, почему говорю это. Реплика довольно тупая, потому что Грэхему можно пропустить половину семестра, не нанеся себе значимого ущерба в успеваемости. — Тебе нет двадцати одного… И вообще… И вдруг он притягивает меня к себе, заставляя замолчать и уткнуться носом куда-то в его плечо. Руки сами собой тянутся к его спине, и я крепко обнимаю его в ответ. Мне вдруг становится очень спокойно, и я почти улыбаюсь, вгрызаясь зубами в ткань толстовки. Знать о возможных рисках с Прескоттом и продолжать сжимать его так крепко, что, кажется, еще чуть-чуть и кости захрустят — садистски приятное ощущение. Это опасность неоправданная, но такая необходимая. Потому что еще день такого смиренного молчания и я бы, наверное, не выдержала и сделала бы что-нибудь непоправимое, вроде звонка маме. Признаться, в особенно трудные моменты я уже держала телефон в руке и собиралась с духом, чтобы обо всем ей рассказать. Это было нечестно по отношению к Кейт, но я не могла ничего поделать с тем отчаянием, которое ближе к вечеру становилось совсем уж нестерпимым и доводящим до удушливой истерики. — Я очень-очень скучаю, — бормочет куда-то в мои волосы. — Меня будто бы в спящий режим перевели. Я все делаю на автомате и ничего вокруг не замечаю. — Я тоже. Долгая пауза. — Макс, ты что, плачешь? — Нет. — А я думаю, что да, — Уоррен чуть отстраняется и обхватывает мое лицо ладонями, чтобы посмотреть в глаза. — Ты ведь знаешь, что я всегда на твоей стороне, и ты можешь всем со мной поделиться? Расскажи мне все. Благодарно киваю, судорожно втягивая в легкие влажный воздух. Почему-то когда становится легче, мне всегда хочется плакать. Я не знаю, что в его взгляде такого, но почему-то в искренности Уоррена мне сомневаться не хочется. Совсем. — Эй, Супер-Макс, — снова притягивает к груди, — прекращай, и пошли поедим чего-нибудь. Я страшно голодный. Растираю веки до красноты шершавыми рукавами и улыбаюсь. Тепло, исходящее от него волнами, обволакивает и дарит что-то очень близкое к умиротворению. — Я кстати тебе тетрадь по химии принес. Миссис Грант попросила передать. — Поэтому ты здесь? — с губ невольно срывается смешок. — Вообще-то я собирался с силами всю неделю, — вздыхает. — И, как видишь, так и не собрался. Мне пришлось напиться, чтобы прийти сюда, даже имея для встречи с тобой какие-никакие основания в виде тетради с несданной контрольной. Я очень переживал из-за нашей ссоры и хотел… — Да ладно? — резко отстраняюсь. — Как это «несданной»? Дай сюда тетрадь! Уоррен закатывает глаза, но в карман за тетрадью лезет. Быстро пролистываю до нужной страницы и закусываю губу от негодования — результат совсем уж далекий от проходного балла. И почему, когда я писала это, свято верила в собственную правоту? Хотя оценки по химии — не единственная моя проблема. — Пошли, я объясню тебе, как решать эту хрень на смесь газов, а ты расскажешь, что у тебя случилось. Мы бредем в сторону столовой Блэквелла, и я уже знаю, что не смогу держать это в себе больше ни секунды. Рассказывать — снимать удавку с шеи, открывать шлюзы неконтролируемых слез. Абсурдно, но даже всхлипывая, мне кажется, что дышать в одну секунду становится легче, и я не смолкаю, разделяя с Уорреном каждую мелочь, каждую подробность того, что он до этого не знал. Абсолютно все. У меня в голове нет единой мысли о том, что будет дальше. Мне просто хочется говорить-говорить-говорить, пока губам не станет больно. Мы даже до корпуса дойти не успеваем, потому что Грэхем, все это время внимательно слушающий меня и терпеливо молчащий, тихо сопит, глубоко вдыхая, и останавливается как вкопанный возле двери. — Я убью его нахрен, Макс. Блять, и какого лешего ты молчала? — Уоррен, пожалуйста, он не должен знать, что ты в курсе! Ты не видел то видео… — хватаю его за рукав, и он замирает, внимательно глядя мне в глаза. — Оно ужасно, отвратительно. И если религиозный отец Кейт увидит его… — смолкаю, задохнувшись от этой мысли. — И она… Разве она выдержит? Уоррен сжимает челюсти и открывает для меня дверь: — Входи, нам нужно все обсудить, — сквозь зубы. *** Я даже не знаю, сколько сейчас времени. Уж точно за полночь. Половицы в коридоре ужасно скрипят, и подсветить как назло нечем — телефон разрядился. Мы с Уорреном пришли к тому, что нам нужно быть тише воды, ниже травы и на людях вести себя как обычно, то есть — держаться друг от друга подальше. Вернее, это была моя точка зрения, и все, что я делала эти несколько часов, — горячо убеждала парня в том, что другого пути пока нет. Он согласился, взяв с меня обещание сообщать ему о каждой выходке Прескотта и пересекаться хотя бы раз в неделю в безлюдных местах. Еще он дал мне симку, оформленную на его бабушку, и теперь мы можем созваниваться без страха быть пойманными. По словам Грэхема, Нейтан с его связями легко может получить доступ к моим звонкам и СМС. Черт, никогда бы не подумала, что мне придется от кого-то шифроваться. Такое ведь только в кино бывает! Но я не чувствую больше отчаяния, потому что Уоррен обещал придумать что-нибудь. Будто у меня за спиной есть кто-то невидимый, и он всегда прикроет и защитит. Мне кажется, это самое дорогое и ценное чувство в мире, и я никак не ожидала получить поддержку от человека, которому доставила столько неприятностей. Я не заслуживаю такого друга. Несколько секунд в темноте роюсь в карманах в поисках ключа и, тихо звякнув замком, вхожу в комнату. Зажигаю свет и расстегиваю куртку. Неимоверно хочется залезть под одеяло и наконец-то выспаться. — Колфилд, — звук входит в череп иглами, и я зажмуриваю глаза. Это стало хреновой традицией. Очень. Я ждала его появления где-то через неделю или, по крайней мере, три дня (ведь по заверениям Алиссы, они с Викторией пропадают каждый год не меньше, чем на пол месяца), но дела обстоят иначе. Прямо в эту секунду Прескотт сидит в моей комнате, и пришпиливает меня взглядом к двери, заставляя врезаться в нее затылком. — Где ты была? — тихо спрашивает он, принимая равнодушный вид. Но выражение злости на лице сменяется безразличием слишком быстро, чтобы я могла принять его за чистую монету. Я подбираю подходящие слова всего секунду, поэтому ответ получается более или менее убедительным: — Гуляла в городе. Прескотт кивает, будто давая понять, что «объяснения» приняты к сведению и смолкает. А я совершенно не понимаю, что должна сейчас делать. Мне все-таки снять куртку? Разуться? Или спросить у него про поездку из вежливости, делая вид, что мне интересно то, как он и Виктория развлекались на каких-то там островах? И не будет ли это звучать странно, если зверушка будет интересоваться личной жизнью своего «хозяина»? Вероятно, он в лучшем случае надо мной посмеется, а в худшем — пошлет к черту. Проходит несколько секунд, и я решаю, что все-таки должна раздеться, потому что Прескотт вообще не двигается и даже не смотрит мою сторону, старательно вылизывая ковер полупрозрачными глазами. — Ты не брала трубку. — Это был ваш номер? Я не знала, — голос на удивление звучит спокойно, когда я непослушными пальцами принимаюсь за железные пуговицы. Ваш. Сука. — Я занесу его в список контактов. Удивительно, но ощущая химерическую поддержку Уоррена, словно его рука лежит на моем плече, мне гораздо проще держать себя в рамках и отвечать на его реплики, если не достойно, то, по крайней мере, вежливо. В соответствии с теми правилами, которые он сам мне навязал. На деле, этот диалог совсем не вежливый. Скорее, лицемерный. Если бы я и захотела внести его номер в память своего телефона, то только с пометкой «не отвечать». И уж конечно, если бы я говорила с ним начистоту, то не стала бы обращаться к нему на «вы». — Да, пожалуйста, занеси, — откровенный сарказм. Прескотт разглядывает меня с интересом, замечая перемену в моем тоне. И я отвечаю ему тем же, хотя волнение заставляет дышать сбито, через раз. И я понимаю, что выражение собственного лица сейчас мне не подвластно. Но судя по тому, как ухмыляется Прескотт, то, что он видит, его вполне устраивает. Царапины сошли с его лица. Уж не знаю, что поспособствовало такому скорому восстановлению (может быть, солнечные лучи или морская вода), но сейчас он не похож на полоумного маньяка из фильма ужасов. Его лицо приобрело легкий золотистый загар, а волосы едва заметно выгорели. — Чем занималась, пока меня не было? — рука скользит по подлокотнику, и пальцы цепляются за его обивку, подковыривая ее короткими ногтями. — Училась, — громко сказано, конечно. — Фотографировала? — Нет. — Почему? — вот теперь разозлился. — Не было… э-э-э… вдохновения. — Вдохновения не существует, — встает с дивана, поправляя воротник белой рубашки. — Есть только желание творить. Каждый день будешь сдавать мне по три фотографии. Тебе ясно? — Как пожелаете, — иронию в голосе скрыть не удается, но смягчаю свой ответ тем, что отвожу глаза в сторону. Прескотт делает небольшой шаг ко мне, и его спрятанные в карманы руки сжимаются в кулаки, чуть оттягивая ткань темных брюк. Дышит глубоко и медленно. — Гуляла одна? — Да, — одними губами, потому что воздух будто бы перекрыли. Просто смотрит на меня. Лицо его абсолютно не читаемо. И мне впору бы сказать или сделать что-то, что нарушило бы это тяжелое молчание, но язык меня не слушается, а губы немеют. Мне кажется, что он видит насквозь меня и все мои жалкие попытки соврать, но никак не реагирует. И от этого только хуже. Ожидать наказания гораздо неприятнее, чем испытывать его на своей шкуре, поэтому я еле удерживаюсь от того, чтобы не спросить, почему он медлит. Но он больше ничего не добавляет. Просто уходит, заставляя отшатнуться от двери, как от раскаленного металла. И вновь моя комната пропахла сигаретами, мятой и им самим.