Взлетай

      На маркетинге, то есть последней паре на сегодняшний день, я все время только думала и обдумывала все, что произошло со мной за день.       «Волшебный воздух… не могла надышаться!» — проворчала я про себя. Я действительно так подумала в тот момент? Какой ужас.       Один несчастный день вмещал в себе столько событий. Сегодня я и потанцевать успела, нарушив аж три запрета родителей, и упасть (видимо, удар головой как раз и повлиял на мое дальнейшее поведение), и познакомиться с симпатичным парнем, который по иронии судьбы оказался моим преподавателем английского языка, распустить слухи о своем же, боже, кружевном белье — впервые в своей жизни! — но еще не все. Мало того, расплакалась при учителе, ссорилась с ним, я… ругалась!       Да, сегодня я однозначно сорвала джек-пот. Где же где мой приз? Ах да, забыла, я не играю. Интересно, откуда я вообще могу знать о казино?       И все-таки меня поразило, как легко я сдалась. Я просто взяла и зарыдала, при этом наорала на Эдуарда Вик… просто Эдуарда. Я сорвалась с цепи, как какая-то бешеная собака, не прошедшая серию уколов. Все восемнадцать лет моей жизни я держала все в себе, прекрасно справляясь. И тут — просто так — не выдержала. Мало того, больше поразило все-таки то, что… стало легче. Действительно стало легче, а камень, который я, как мешок, несла на спине все это время, будто стал меньше.       Но в связи с этим мне стало страшно. Если родители узнают, что я ругалась?.. А если это не первый и не последний раз? Вдруг в будущем моя нервная система просто лопнет? Если это так, то все очень и очень плохо.       Ольга Георгиевна рассказывала про каналы дистрибуции, и мне отчаянно захотелось просто удариться головой о парту. Бог ты мой. Мы уже на третьем курсе. Неужели никто не понимает, что на самом деле маркетинг — самая простая дисциплина из всех нами изучаемых и изученных на данный момент?       Еще в конце первого курса, проанализировав лекции с первого и второго семестра, я просто составила карту, в которую внесла все данные. И знаете, что? Этого хватило мне, чтобы понять весь принцип маркетинга. А Ольга Георгиевна почему-то до сих пор ломает мозг бедным студентам с этими каналами дистрибуции. И ведь даже половина группы не догадывается, что эти «каналы дистрибуции» на самом деле просто «каналы сбыта» или же «распределения», которые знали все, даже Диана. Неужели нельзя сразу пояснить, зачем втолковывать одно и то же? Или она надеется таким образом, что мы станем понимать более сложный язык?       Что же. По-моему, гораздо легче все объяснить простым языком. А то, что мы знаем, поймем уже любым.       — Лютая! — я слышала собственную фамилию, будто издалека. Но этого мне хватило, чтобы подскочить, словно ужаленная, и со страхом взглянуть на худенькую, низенькую, но ужасно нервную, а оттого злую Ольгу Георгиевну Шаблонную. Всегда удивлялась ее фамилии! — Скажите, пожалуйста, что мы обсуждали последние пять минут? — спокойным голосом произнесла она, поджав губы.       — Каналы… распределения? — предположила я. И только потом поняла, что сморозила очередную глупость.       — Я рада, что вы понимаете разницу между дистрибуцией и распределением. И все-таки это тема лекции, — с этими словами она села за свой стол, соединив на переносице висящие, как цепочка на ее груди, очки и сконцентрировалась на журнале. — Не понимаю, что с вами в последнее время.       Тут я сама поджала губы. И правда… что со мной в последнее время?       — Витаете в облаках, не слушаете преподавателей. Я понимаю, у вас сейчас такой возраст. Но, поймите, осталось совсем недолго, вам в этом году предстоит защитить свою первую курсовую. Не вовремя вы расслабляетесь, Лютая.       — Извините. Я просто… — на этих словах я запнулась. Потому что сама не поняла, что со мной. Что со мной? Почему сегодня я ругалась? Почему сейчас я встала, как вкопанная, не в силах ответить на элементарный вопрос? — Сама не понимаю, что не так.       На мое удивление учительница улыбнулась.       — Зато я понимаю. И спасибо за честность, — она снова бросила взгляд на журнал. — Что же, садись, Аврора. Твое дело, конечно, слушать меня или не слушать, все равно маркетинг ты знаешь и понимаешь и без моих лекций. Но советую отсидеть уже свои четыре года и расслабиться. Знаешь, будет легче с каждым днем.       — Я запомню. И постараюсь больше не расслабляться, — улыбнулась я и села на свое место, даже не замечая, что класс смотрит на меня, как на полоумную…       Пара скоро закончилась, но я так и не прекратила задумываться. Сегодня не первый раз, все начиналось плавно, медленно, а я все чаще стала замечать, что не могу сконцентрироваться на учебе. Я читаю и смотрю сквозь строчки. Пытаюсь выучить тему, но понимаю, что в голове выпускной. Мне трудно. Что-то отталкивает от каждого задания, будь оно нерешенной задачей или же обычным определением.       Стало сложно. Не могу заставить себя, не могу.       Это пугает меня. В последнее время меня пугает абсолютно все. Начинает казаться, что скоро я начну шугаться от машин и собственных одноклассников. Какой ужас все-таки. С этими мыслями я и закрыла на ключ ящичек с моими телесного цвета туфлями. И зависла. Без очередных мыслей. Зависла на замке.       Захотелось исчезнуть, испариться.       «Разбудил» меня голос нового учителя, неожиданно снова положивший свою руку на мое плечо. Я вздрогнула и каким-то пустым взглядом посмотрела на Эдуарда.       — Аврора, ты уже минут семь так стоишь. Думал, подожду, пока отойдешь, но ты, видимо, решила остаться здесь ночевать. Стоя, — расхохотался он, а я продолжила смотреть на него тем самым взглядом. Почему-то. Не знаю, почему. — Эй, что с тобой?       — Да ничего, — я очнулась и влезла в замшевые башмаки. — Не обращайте внимание, со мной бывает иногда. Эдуард Викторович, мне более комфортно называть вас по имени и отчеству. Так что давайте без Эдиков и Эдуардов. Формальность — это основополагающее между учителем и учеников и, если честно, я…       — Я понял, понял, — скучающим голосом произнес Эдуард Викторович.       Оставшиеся пять минут, за которые я и он успели надеть верхнюю одежду и выйти за пределы стен академии, никто не произнес ни слова. Только, заметив машину с Симоном, мне отчаянно захотелось задержаться. Оттянуть неминуемое хотя бы на пару секунд.       — Эдуард Викторович, — резко начала я, повернувшись к нему лицом. Учитель среагировал молча, выражением лица ответив «Мм?». — Так что насчет дополнительных занятий? Поймите, я не хочу лишний раз устраивать проблемы. Пожалуйста, родители платят неплохие деньги.       — Если тебе так нужны эти дополнительные занятия, то пожалуйста. Но скоро они могут стать проблемой. Понимаешь, я первый день преподаю, но не первый раз. Пока я свободен, но «чем дальше в лес», тем меньше у меня будет времени. Постоянные проверки тетрадей, курсы, курсовые, разработки заданий. Пойми, я же не железный. И не хочу прожигать свою молодость в академии.       — Вы должны были быть готовы к этому, когда устраивались на работу, — равнодушно ответила я. Его взгляд внезапно посерел, будто все его эмоции кто-то просто взял и высосал.       — Да, точно, должен был. Ладно, до свидания, Лютая. Понедельник, вторник и суббота. Это единственные дни, когда я могу позволить бесполезно потратить свое время на одну отличницу, — с этими словами он ускорил свой шаг, а я попыталась не обращать внимание на его обидные слова.       — Но мы же не учимся по субботам! — вдогонку крикнула ему я.       — А вот это уже не мои проблемы, Лютая, — в ответ крикнул он мне, уже отойдя на приличное расстояние. — Потом обговорим тонкости. Переведи биографию Байрона на английский, это поможет тебе завтра на дополнительных.       Так он накинул на голову капюшон и еще сильнее ускорил свой шаг. Я же осталась на месте и стояла почти минуту, провожая его силуэт взглядом, пока Симон не вышел из машины, громко хлопнув дверцей.

***

      В машине я уткнулась лбом в стекло. На вокале я пела слишком усердно, и учительница лишь обругала меня, напомнив, что у меня последний экзамен через неделю. Что же, надеюсь, к нему все будет хорошо. Надеюсь…       Вот скажи мне, Аврора, что с тобой в последнее время? Осталось каких-то три с половиной года, чтобы закончить колледж и институт и уйти из мира учебы навсегда. Потом меня родители, скорее всего, отдадут замуж, но я давно смирилась с этой мыслью. Замужество — не самая худшая участь, вот если я прямо сейчас заброшу все свое образование… родители, скорее всего, откажутся от меня.       За окном плыли небоскребы. Москва Сити иногда поражала своим великолепием, а иногда, наоборот, хотелось отвернуть взгляд. В одном из многочисленных кабинетов где-нибудь на сороковом этаже работает мой отец. Отец… Это так странно озвучит. Не помню, когда в последний раз я его называла папой. Далеко в детстве, когда я еще не понимала ничего в этой жизни. Отец никогда не брал меня в детстве на ручки, никогда не покупал мне сладостей и никогда не гулял со мной. Сколько себя помню, он был призрачным силуэтом в нашем доме — появлялся и уходил, иногда я слышала ссоры из их с мамой комнаты, иногда чего и похуже. Он редко разговаривал, очень редко. Интересно, все отцы такие или только мой?       Настроение все еще держалось где-то на уровне моих ног. За окном лил противный дождь, и дворники с противным звуком двигались влево-вправо. Люди копошились на улице, как какие-то мошки: кто-то бежал к метро, одной рукой придерживая пакет на голове, никак на защищающий от такого ливня, кто-то торопился со своим черным зонтиком. Погода так точно передавала мое внутреннее состояние. Тоже захотелось побыстрее укрыться в метро или хотя бы закрыть голову пакетом, но, к сожалению, это было невозможно.       Симон бесцветным взглядом смотрел за дорогой. Интересно, а у него есть какие-либо чувства? Должна же у него быть семья или родственники какие-нибудь. Он работает у нас не больше четырех лет, и за все это время я могу по пальцам пересчитать его выходные. Неужели у него совсем никого нет? Человек, у которого есть семья, вряд ли пойдет работать помощником по хозяйству с постоянным проживанием. Впрочем, это его дело. Мне некогда думать о других, и своих проблем хватает.       Наконец, Симон припарковал машину возле одной современной многоэтажки на Кутузовском Проспекте. Я со вздохом схватила такой же черный зонтик, который был у большинства людей на улице, и вышла из машины с таким нежеланием, будто заставляют идти на каторгу. В салоне было так уютно, уныло, одиноко. А сейчас будет грустно, пресно, зато с семьей. Ужас.       Отца дома не было, была мама: это я поняла по отсутствию тапочек в прихожей. Потому что, если она и была, то не показывалась. Наверняка сидела в кабинете с ноутбуком, пытаясь держать спину ровно, но это не получалось: сказывалась усталость. Мама пишет книгу «о чем-то там из мира экономики», мне совсем не было интересно, если честно. О чем еще она может писать, если не об этом?       Я кинула пальто в руки Симону и поплелась усталой походкой в свою комнату. Только там мне полегчало. Именно полегчало. Даже нашлись силы делать уроки, потому что в машине мне еще казалось, что я просто вырублюсь, стоит войти в дом. Наверное, хорошо, что я задумалась об учебе, стоило сделать какие-то выводы и придерживаться определенного стиля поведения. Что бы было, если бы я сейчас все это разрушила? Ничего хорошего. Так меня по крайней мере ждет хорошее будущее, а не где-нибудь на улице с котами, выпрашивая денег у прохожих.       Даже стало смешно. Я кинула все равно промокшую одежду на пол и встала абсолютно голой перед своим огромным зеркалом. И кто там отражался? Никто.       Теперь я понимаю, почему моим одноклассникам так нравится издеваться надо мной. Я — никто. Просто существо из мира книг, журналов, курсов и дополнительных занятий. Никто, которое никому не нужно, совершенно никому. А кому сдалось мое безликое существование? Сдалось ли оно хоть кому-нибудь из мира живых?       Вряд ли.       Накинув на себя домашнее платье, я принялась разгребать уроки. Высшая математика, ага, целый лист заданий. Только я, скорее всего, посмотрев на эти задания, могу сказать: "Ничего сложного!". География, подготовиться к зачету по маркетингу, проанализировать конкурентов одной туристской фирмы. Вроде ничего необычного, все как всегда.       Интересно, одна я делаю уроки в тот же день, когда их задают?       Около двух часов я сидела за столом с таким унылым взглядом, что хотелось просто провалиться. Как сегодня днем, когда Эдуард Викторович почему-то обиделся на мои слова. Обиделся. Так по-детски прозвучало. Скорее всего, у него просто какие-то проблемы были с устройством на работу, не может же не быть причины, чтобы мои его слова его задели просто потому, что он такой ранимый.       Я вздохнула и, взглянув в окно, устало нажала пальцем на маленькую кнопочку. Загорелся яркий свет красной лампы, а я захлопнула книгу по географии. Про дополнительные по английскому я вспомнила, когда уже хотела идти на ужин.       "После ужина закончу!" - решила я и поплелась на кухню. Стоило открыть дверь, как в ноздри заглянул умопомрачительный запах вареной гречки, лосося и помидор! Сегодня у нас рыбный день? Не столь важно, я обожаю, как готовит Симон!       После ужина отец безмолвно отправился в свой кабинет, прихватив бумаги. Мама и я пошли в гостиную, оставив Симона убираться на кухне, заниматься своими делами. Мама снова сидела со своим ноутбуком с сосредоточенным лицом, стирая наверное больше символом, чем печатая, и периодически вздыхая.       Я же сидела и заполняла каждодневный отчет. Еще лет восемь назад мама распечатала мне бланк для заполнения. Там были несколько пунктов, вроде "чем занималась в школе?", "был ли день эффективным?", "как прошли дополнительные занятия?", "изменилось ли что-то в планах?". Подумав и решив, что стоит написать все так, как есть, я быстро зачирикала ручкой. В конце концов, я сняла с зажима лист и отдала его маме. Та бегло глянула на написанное и наверное впервые в жизни совершенно безжизненно откинула его.       Я даже не удивилась и решила взяться за чтение "Великого Гэтсби". Не прошло и пару минут, в течение которых я уже несколько раз переворачивала страницы, как мама сняла очки, откинулась на диване и устало потерла переносицу.       - Мам, все хорошо? - на всякий случай спросила я.       - Да, лучше не бывает, - соврала она, это была обычная ложь, допустимая в нашей семье. Кто еще будет говорить, что ему плохо? Ах точно, я. - Аврора, совершенно забыла тебе сказать. Послезавтра приезжает Максим.       Внутри все похолодело.       - А если приезжает Максим, то...       - Приезжают и ОНИ , - вздохнула мама, проведя рукой по своему наверняка горячему лбу и откинув волосы. - Было глупой ошибкой отправить бедного мальчика в Америку. Не представляю, как он там уживается. В последнее время меня это беспокоило, и я решила, что хватит с него обучения за границей. Но Майя решила "нагрянуть в гости на месяцок".       - Месяцок?!       - Да, на целый месяц. Хорошо хоть, что они решили снять дом на месяц, а не довольствоваться нашими тесными апартаментами, - мама очередной раз вздохнула. - У меня есть к тебе маленькая просьба, Аврора. Не могла бы ты убраться в комнате у Максима? Понимаешь, просить Симона об этом... несколько... странно. Там столько воспоминаний, сама я боюсь туда зайти, а Симон...       - Я понимаю, мам, - слегка улыбнулась я. - Конечно, я приберусь.       - Спасибо, - с этими словами она нежно коснулась моей щеки.       Кто знает, с чем связан такой прилив нежности у мамы, но я чуть не заплакала, когда ее пальцы коснулись моей сухой кожи. То-то она и сказала пойти нанести маску. Если честно, новости были не из самых лучших. Максим... Максиму я очень рада, это же мой брат. А вот Майе Берлецкой, ее муженьку Степану и их капризным и вредным детям я совсем, совсем не рада, несмотря на то, что я их не видела уже лет пять.       Я остановилась возле белой двери. Когда-то давно на ней висела табличка со словами: "Не входить без лая, Макс не пустит!". Это он в пять лет придумал, а мы с мамой решили оставить. Я тогда во второй класс ходила, подумать только. Самые веселые времена. Жаль, что все это быстро закончилось.       Открыть я решилась только спустя минут десять. Почему-то постучалась, я никогда не входила в его комнату без стука, и сейчас не хотелось нарушать то, что было связано с нашим смехом и играми. В комнате было темно, ужасно темно, но свет Луны освещал силуэты немногочисленной мебели. Я пересилила себя и включила свет. Тусклая лампочка осветила комнату, и я с какой-то горечью заметила, что все осталось на своих местах, ничего не изменилось. Как он отсюда уехал, так все лежало, дожидалось его. Подумать только, сюда никто не входил уже целых пять лет. Кровать была заправлена бельем с далматинцами, на стенах висели его рисунки, в углу стояла коробка с детскими игрушками. Правда то, что раньше вызывало улыбку, сейчас рождало только слезы. Потому что пыль лежала на каждом миллиметре комнаты, делая ее старой, изношенной и брошенной на произвол судьбы. Я тихонько вошла, закрыв за собой дверь. Почему-то захотелось подойти именно к его столу. Обычный стол. Правда на нем до сих пор стоял пустой стакан с кисточками, а возле рисунок... невольно в мои глаза просочились слезы. Я поднесла ладошку ко рту и тихо всхлипнула. На рисунке были изображены я, мама и Максим. Но не это вызвало умиление, а фотография, спрятанная под стеклом стола. Именно с нее и были срисованы все мы. Фотография. Я, мама и Максим. И даже папа. Папа. Я впервые его так назвала.       Мама.       Мама... после того несчастного случая папа выкинул все альбомы с нами. И я не думала, что сохранилась хотя бы одна фотография.       - Папа! Зачем ты это делаешь? Это же мамины фотографии!       - У вас есть мама! Вот и смотрите на нее! А фотографии ни к чему.       Меня словно парализовало. Я совсем забыла те времена, когда называла отца "папой". Забыла то, кем я была. Кем были все мы. Совершенно другими людьми. Не изменилась разве что семейка Берлецких.       На фотографии была счастливая мама с улыбкой до ушей, на ее руках покоился голубой сверток с Максимом, папа одной рукой придерживал ее за талию, второй держал меня, трехлетнюю малышку. В детстве я была больше похожа на кореянку. Рядом стоит Женя, уже довольно взрослая, и тоже улыбается. Женя... я не видела ее уже очень, очень давно. Мне хватило несколько минут, чтобы унести и спрятать фотографию в своей комнате. Затем я вернулась уже с веником и шваброй.       Вычистить комнату оказалось совсем не сложно. Я всего лишь протерла везде пыль, подмела и помыла пол. Детские учебники, рисунки и постельное бельишко с далматинцами я предпочла не трогать. Если Максим захочет здесь что-то поменять, он сделает это сам. В любом случае, он, конечно, все это уберет, но... но мне было страшно делать это самой. Уничтожать то, что раньше... впрочем, неважно.       Я присела на ярко-желтое кресло и поняла, что почти не вмешаюсь в него. Растолстела. Я улыбнулась и позволила воспоминаниям пронестись мимо. Рядом стоял детский стульчик, за которым Максим ел в детстве.       - Боже, Максюша, не делай так больше! - засмеялась мама, поправив свои черные волосы. Мальчик сильно распухлел с маминой манной кашей и сейчас недовольно фыркал, видимо, наелся. - Давай, осталось всего немножко. Ложечка за ма-а-аму! Молодец! Ложечку за папу! Максим! Давай, ложечка за любимую сестри-ичку. Ути, какой молодец - только не фыркай, малыш. Ложечка за Женю!       - Мам, но он уже наелся... - обеспокоенно произнесла я.       - У детей большие желудки, Аврора, - улыбнулась мама. - Им сейчас нужно много кушать, это сыграет огромную роль на их здоровье в будущем. Ты у нас в его возрасте таким пухляшом была, даже не представляешь, - и снова ее звонкий смех, - а сейчас вспомни, когда ты вообще болела в последний раз. Правильно. И не будешь болеть. Последняя ложечка, Максюша!       Когда отец вернулся из кабинета, я уже сидела в своей комнате, закрывшись ото всех. Просто ото всех. Хотелось плакать, но я не плакала. Хотелось улыбаться, но я и это не делала. Я просто лежала на своей постели, смотря в одну точку. Детство было волшебным, чудесным. Но где сейчас хотя бы кто-нибудь? Хоть кто-то? Где тот папа, которого я знаю? Где моя старшая сестра Женя - писаная красавица? Где Максим, который смешно морщился, когда я закатывала глаза? Где я, совершенно другой человек?       Наверное, детство закончилось тогда, когда умерла мама...