Девятнадцатое лето

      По дороге домой моя злость прошла, и я почувствовала горьковатый привкус вины за произошедшее: Алексей просто беспокоился обо мне – как-никак он за меня перед отцом отвечает – а я взяла и нагрубила ему. С другой стороны, я держала на него обиду: неужели нельзя было просто сказать мне, чтобы я не высовывалась за перила, а не отдирать меня от них, как… не знаю что! Что вообще на него нашло?       Так или иначе, извиняться перед Алексеем я пока не собиралась. Я решила просто подождать – а потом действовать по обстоятельствам. «А потом» наступило утро.       Я проснулась в хорошем настроении и почти сразу же направилась в гостиную, намереваясь застать там Алексея и уповая на то, что он уже выпустил из памяти вчерашнюю сцену. Однако мужчины в гостиной не оказалось, как и никаких следов от его пребывания там. Я обошла весь дом, потом во двор вышла – но тщетно: серебристая «ауди» стояла там, где её оставили накануне, а её хозяина нигде не наблюдалось. Круг поисков сузился: Алексей мог быть только в одном месте – в своей комнате, куда мне очень не хотелось идти (я, как могла, избегала возможности вторгнуться в чужое личное пространство).       И всё-таки я пошла. И остановилась перед дверью, не в силах заставить себя постучаться или зайти. Я прислушалась: в комнате было тихо, но внезапно раздались быстрые шаги – и я еле успела отшатнуться от распахнувшейся перед моим носом двери. На пороге возник хозяин (пусть и временный) комнаты.       Я отбросила своё смущение от того, что меня будто застукали за чем-то нехорошим, вроде подслушивания, и как можно миролюбивее и дружелюбнее, так и излучая лучи добра, сказала: – Доброе утро!       Алексей проигнорировал моё приветствие. Выражение его лица нельзя было назвать доброжелательным – льды Арктики, наверное, раз в десять теплее, чем аура, витавшая вокруг мужчины (хотя разве можно измерить температуру ауры?). – Что ты хотела? – холодно спросил папин гость.       Мне как будто моральную пощёчину дали (хоть это какое-то сомнительное понятие). От такого тона что-то во мне перевернулось. Я почувствовала, как дрогнула какая-то мышца на моём лице, и лишь усилием воли удержала на нём норовящую сползти улыбку.       «Так, значит? – с обидой подумала я. – Ну ничего, мы тоже гордые!»       Именно гордость не позволила мне как-то показать мужчине, что его резкость меня задела. И я предельно непринуждённо ответила: – Ничего. – И, легко развернувшись, неспешно зашагала по коридору в сторону своей комнаты, хотя каждый шаг давался мне с трудом, как будто я разучилась ходить.

***

      Завалившись на ещё не заправленную кровать, я убедила себя, что ситуация не стоит моих слёз: подумаешь, взъелся на меня непонятно за что. Не дождётся он моих извинений!       Но на душе было как-то паршиво. Я достала из-под подушки (самое подходящее место) плеер и включила первую попавшуюся грустную песенку – ей оказался кавер Адама Ламберта на песню Tears For Fears – Mad World – и погрузилась в мир музыки, мысленно повторяя слова.

All around me are familiar faces, Worn out places, worn out faces. Bright and early for their daily races Going nowhere, going nowhere.

      Композиция затягивала в состояние прострации. Проблемы и невзгоды отступили, оставив за собой только глухую печаль.

And their tears are filling up their glasses, No expression, no expression. Hide my head I want to drown my sorrow, No tomorrow, no tomorrow…

***

      Запасшись кое-какой едой из холодильника, я засела в своей комнате, решившись всё-таки посмотреть последние две части «Хоббита» (я была в кино на первой части, но сходить на другие две не было желания).       Мир Средиземья поглотил меня и выплюнул только вечером, подавившись звонком моего телефона. Звонил отец (вспомнил-таки про дочь!) и сообщал, что вернётся на следующий день, к обеду.       Мы поболтали, а в конце разговора папа неожиданно спросил: – Мусь, а ты чего какая-то невесёлая? Случилось что?       Я удивилась. Мне казалось, я была вполне себе весёлой, такой, как и обычно. Тут до меня допёрло: а вдруг Алексей рассказал всё отцу – ну, что я с края крыши свесилась? Я похолодела. Да папа меня за такое сам повесит. В подвале. За пальцы. – Да не, тебе показалось, всё хорошо, – возразила я и рассмеялась. Смех получился так себе – до Оскара мне далековато. – Вот, и смех у тебя какой-то принуждённый, – подтвердил свои подозрения отец. – Ладно, давай, пока! Завтра разберёмся! – Ага, пока!       Я нажала на «завершение вызова» и вздохнула. Нет, про инцидент на крыше папа точно не знал: иначе бы он высказал всё, что думает об этом, с самого начала разговора и в не самых ласковых выражениях. Надо сказать, новость о возвращении отца меня порадовала: всё-таки он уделит внимание своему другу, и мне не придётся находиться с ним наедине целыми днями, постоянно испытывая неловкость.       И ага, конечно, щас прям, всё пошло именно так, как я рассчитывала. Как и всегда.

***

      Папа действительно приехал: в первом часу следующего дня. И радовал нас своим присутствием аж до утра – и снова смотался. Нет, на этот раз его носило по делам где-то в черте города, но что толку от этого, если дома его не было?       Так что, когда папа снова уехал, я собралась опять забаррикадироваться в своей комнате. Но не успела: телефон надрывно запиликал, высвечивая на экране незнакомый номер. Я терпеть не могла отвечать на такие звонки: в лучшем случае кто-то номером ошибётся, а в худшем – придётся выслушивать какую-нибудь дурацкую рекламу или соцопрос. Немного подождав, я поднесла смартфон к уху – и тут же отдёрнула. – Шурка, ты не офигела ли?! – злобно прогавкал динамик. Я поморщилась: ненавидела, когда меня так называли.       Звонившую я узнала сразу. Среди моих знакомых не считала нужным утруждать себя приветствиями, пожалуй, только моя подруга Нинка – она-то мне и звонила (наверняка в очередной раз посеяла сотовый вместе с симкой и купила новые – и почему она ни разу не пробовала восстановить свой прежний номер?). – Ты чё трубку так долго не берёшь?! У тебя вдруг отросли ласты – и ты в черепаху превратилась? Я давно опасалась, что когда-нибудь это всё же случится. А в контакт что не заходишь? Мне тебя что, с поличным теперь разыскивать надо?       Я закатила глаза и пропустила недовольство подруги мимо ушей: за долгие годы общения с Нинкой я ещё и не к такому привыкла. – Короче, ноги в руки – и дуй в город: мы сегодня в час собираемся у «Олимпа», и только попробуй опоздать! Всё ясно? Вот и ладненько, – не дождавшись ответа, подруга (я более чем уверена) собралась отключиться. – Стой-стой-стой! – притормозила её я. – А кто будет?       На том конце линии раздался страдальческий вздох. – Сань, не задавай тупых вопросов, а то я совсем разочаруюсь в уровне твоего интеллекта. Ну, сама подумай, кто ещё может быть, кроме меня, Антона и Кирилла?       Услышав имя «Кирилл», я невольно поёжилась. С этим парнем у меня были связаны не самые приятные воспоминания. – А они разве не в Москве? – надеясь на то, что подруга что-то перепутала, спросила я. – В какой Москве, милая моя? Тараканы последние зачатки мозга выели? Они уже два дня как вернулись! А я, между прочим, только сегодня приехала – а ты, вместо того, чтобы радоваться, сливаешь на меня поток своего кретинизма. Всё, пока, а то сейчас окажется, что ты и моё имя забыла. Или считаешь, что Земля плоская и стоит на слонах и черепахах. – И Нинка бросила трубку.       Я вздохнула. С Нинкой я была знакома с первого класса. Она всегда была задирой и хулиганкой, которую побаивались не то, что ученики всех классов, – даже учителя и (!) директор. И все её проделки сходили ей с рук: дело не столько в том, что её отец был бизнесменом (возможно даже более успешным, чем мой) и спонсировал нашу школу, сколько в её характере: Нинка никогда не прощала своих врагов и всегда мстила – изощрённо и жестоко – и никто ни разу не смог уличить её ни в одном злодеянии.       Едва ли не с самого первого дня нашего знакомства, я старалась обходить вспыльчивую одноклассницу стороной, и так продолжалось вплоть до одного происшествия в седьмом классе. Нинка чем-то крупно насолила каким-то старшеклассникам, у которых явно не было принципа «девочек не бить», и те назначили ей стрелку, на которую этой ненормальной хватило дурости притащиться – да ещё и в одиночку. Я оказалась невольной свидетельницей того, как Нинка получает люлей от двух бугаев (какими мне тогда показались десятиклассники) на заднем дворе школы. Я испугалась, что от моей одноклассницы мокрого места не останется, хотела позвать на помощь, но поблизости никого не оказалось, и я впервые в жизни влезла в драку.       В детстве папа настоял, чтобы я занялась каким-нибудь видом единоборств, дабы суметь при нужде постоять за себя, и я целый год ходила на самбо – до того дня, когда я на глазах у отца завалила на мат мальчишку раза в полтора больше меня. С того времени боевые приёмы как-то позабылись, и я лишь чудом справилась с крепким старшеклассником, вывернув ему руку, повалив на землю и усевшись на него сверху. Второго, когда тот отвлёкся на меня, вырубила Нинка, огрев по голове попавшимся под руку камнем. – А я думала, ты та ещё трусиха, слабачка и тихоня, – хлюпнув истекающим кровью носом, выдала по дороге в медпункт одноклассница – это, вроде как, был комплемент. – Как говорится, в тихом омуте черти водятся, – с умным видом проскандировала она.       С тех самых пор у меня, вечной одиночки, появилась надёжная (ну, это как посмотреть) подруга – а ещё я стала замечать, что меня начали сторониться: так же, как я прежде сторонилась Нинки.       Общение с Нинкой поначалу давалось мне с трудом: из-за её вечных подколов и раздражения любыми мелочами; но со временем я обнаружила, что за всеми этими колкостями скрывается добрая и ранимая (и очень мстительная) душа. Сама же Нинка объясняла свои причуды тем, что она терпеть не может вранья и притворства, и потому говорит в лицо всё, что думает. Как ни странно, но в моменты, когда мне это было нужно, подруга могла отключить свою язвительность, выслушать меня и пооткровенничать со мной в ответ (к сожалению, случалось это крайне редко, и в остальное время мне приходилось терпеть её сарказм). Зачастую Нинка вела себя со мной, как мамочка: таскала меня по магазинам, одевая меня в «более-менее приличную», по её словам, одежду, вытягивала меня из дому по выходным, чтобы «не дать мне затухнуть от скуки». Кстати, про месячные и секс я, выросшая без матери, узнала именно от неё.       А на десятом году обучения в наш класс пришли два брата: Антон и Кирилл. Антон был видным красавцем-блондином, бабником и обладателем дрянного характера, ничуть не уступающего по своей скверности Нинкиному. И не успела я глазом моргнуть, как эти двое (Антон и Нинка) нашли друг друга. Их отношения чередовали в себе две формы поведения: они то самозабвенно целовались по всем углам, то поносили друг друга, как только могли.       Кирилл был почти полной противоположностью брата: темноволосый (но тоже весьма привлекательный), приветливый и тактичный парень – он приглянулся мне сразу. Оказалось, что я тоже ему понравилась, и он стал оказывать мне знаки внимания: звал меня гулять, водил в кино и в кафе, и всё было просто замечательно – он даже отцу моему пришёлся по душе, не говоря уже о Нинке (ещё бы: брат её неповторимого возлюбленного – какая кандидатура парня для подруги может быть лучше?). Но моя влюблённость закончилась стремительно – всего за один вечер – и неприятно для нас обоих.       Кирилл позвал меня в парк, и мы бродили там до позднего вечера, болтая и смеясь над шутками друг друга. Последней точкой нашей прогулки и наших отношений стала смотровая площадка, с которой открывался чудесный вид на парк и кусочек города.       Мы присели рядом на широкие перила площадки и смущённо замолчали. Кирилл придвинулся ко мне (от этого во мне промелькнуло неприятное ощущение, которое я спешно отбросила подальше) и нежно спросил: – Сашенька, можно я тебя обниму?       Почему-то мне не захотелось, чтобы он это сделал, но, не желая обидеть парня, я кивнула. Кирилл крепко прижал меня к себе – так сильно, что мне стало тяжело дышать – и ласково зашептал мне на ухо признания в любви.       Я давно мечтала об этом моменте, но он не принёс мне желанной радости. Я ужаснулась, поняв, что близость парня и его приторно-сладкий шёпот вызывают во мне неприязнь и отторжение. Кирилл, заметив, что я замерла, отстранился и заглянул мне в лицо. Не знаю, что он на нём увидел, но, кажется, он всё понял и глухо спросил: – Саша, скажи мне честно: ты меня не любишь?       Я вздрогнула от его холодного тона и промолчала, боясь озвучить неожиданно пришедшее на ум «да». – Я давно заметил, что ты избегаешь смотреть мне в глаза, стараешься отдалиться от меня, несмотря на все мои попытки приблизиться к тебе. Я чуть ли не из штанов выпрыгиваю, стараясь показать и доказать тебе, как я тебя люблю, но ты притворяешься, что не замечаешь этого или, что ещё хуже, делаешь такое лицо! – в его голосе смешались гнев, обида и отчаяние. – Неужели я так тебе противен?!       Я съёжилась, и парень, неожиданно притихнув, сказал более мягким тоном: – Я люблю тебя и понимаю, что ты меня не любишь, но я готов ждать, сколько угодно, пока ты не влюбишься меня.       На этом всё и закончилось. По дороге домой, сидя в такси, вызванном Кириллом, я позвонила Нинке и растерянно рассказала ей обо всём, ожидая поддержки и утешения. Но подруга, услышав о произошедшем, пришла в бешенство и наорала на меня, назвав меня бесчувственной и упёртой баранихой, которая сама не знает, чего хочет, и парит мозги хорошим людям.       В тот день (или, наверное, ночь) я потеряла всякий интерес к любви и влюблённости, боясь, что всё может повториться, и я сделаю больно не только себе, но и «хорошим людям». С Кириллом мне приходилось видеться чуть ли не каждый день: всё-таки одноклассник, да и Антон таскал его всюду за собой, идя на поводу у Нинки, пытавшейся свести нас вновь (а та, в свою очередь, таскала за собой меня). При каждой нашей встрече я замыкалась в себе, чувствуя вину перед парнем, и старалась с ним не заговаривать и не давать ему ложных надежд.       Потому-то я тяжко вздохнула, узнав, что мне придётся снова встретиться с Кириллом.

***

      Часы показывали двенадцать: времени впритык, чтобы собраться и доехать до нового и довольно крупного торгового центра «Олимп», где мне было велено быть к часу. Я быстренько оделась, кинув в сумку кошелёк, телефон и наушники и едва не забыв её на стуле, и выбежала в коридор. – Ты куда? – открывая входную дверь, услышала я за спиной холодный голос.       «С чего бы это его интересовало?» – подумала я, а вслух сказала: – Гулять. С друзьями.       Алексей ничего не ответил, а я, пожав плечами, вышла, закрыв за собой дверь.

***

      К «Олимпу» я подошла минут за семь до назначенного времени, но всё равно получила втык от Нинки, пришедшей раньше меня (кажется, кое-кто не знает, что «опоздать» и «прийти позже, чем пришла она – причём раньше, чем договаривались» – разные вещи!). Братья уже тоже были на месте. Антон шутливо раскланялся передо мной со словами: «Привет, несчастная подружка этой стервы!», за что был сиюсекундно наказан любящей девушкой жёстким ударом под рёбра. Кирилл мне только сдержанно кивнул.       Мы помотались по этажам, засели в ресторане фастфуда (хотя, по-моему, ресторан и фастфуд – несовместимые понятия), а потом добрались и до кинозала, выбрав первый попавшийся фильм.       Первые пятнадцать минут нашей встречи Нинка успешно справлялась с ролью примерной подруги, рассказав мне последние новости: что они с Антоном поступили в столице туда, куда хотели, а Кирилл тоже поступил, куда хотел, но в другой универ, и т.д. Но надолго подруги не хватило, и она переключилась на своего возлюбленного (целых два дня уже не виделись!), а я осталась в компании молчаливого Кирилла, предавшись своей неловкости (ещё неизвестно, где было хуже: дома, рядом со злым на меня Алексеем, или здесь, возле своего бывшего парня). Но тот не разговаривал со мной и почти не обращал на меня внимания, что несколько огорчало, но всё-таки вызывало облегчение: молчание было куда лучше натянутого разговора.       После долгого и не особо интересного фильма мы пару часов пошатались по городу, а потом влюблённая парочка, быстро распрощавшись, умотала восвояси (вот же Нинка зараза!). Мы с Кириллом остались безмолвно стоять на улице. – Что, Саша, ты меня всё ещё не любишь? – неожиданно заговорил он.       Я изумлённо уставилась на него. Нельзя же так внезапно подобные вопросы задавать, чай не время спрашиваешь! – Ясно, не любишь. И не делай такое виноватое лицо. – Он вдруг улыбнулся. – Я тебя тоже больше не люблю. Теперь у меня есть девушка, и я люблю её. Так что не переживай больше по этому поводу: давай просто останемся друзьями?       Я удивилась ещё сильнее, но ответила: – Конечно!       Стена отчуждения между нами треснула и почти пала. Этого оказалось достаточно, чтобы мы (во всяком случае, я) позабыли все затруднения и приятно провели время, гуляя и разговаривая, как в старые добрые времена.       А когда я обратила внимание на часы, они ехидно показали мне десять вечера.

***

      Я вылезла из машины – Кирилл вышел следом и подошёл ко мне – это он решил вызвать мне такси и проводить меня (я собиралась по старинке поехать на автобусе). – Ну что, пока, Саша? Здорово мы с тобой погуляли, да? Давно такого не было. – Ага-а, – согласно протянула я. – Обнимемся? – парень призывно развёл руки.       Я замешкалась, но всё же приблизилась к Кириллу и неловко обхватила его руками. Тот обнял меня мягко и даже более чем аккуратно, словно я была фарфоровой куклой, а не человеком. – Ну, спокойной ночи, – тепло пожелала я, когда парень отстранился. – Спокойной, – отозвался Кирилл и, садясь в машину, помахал мне рукой.       Счастливая и весёлая, я зашла во двор, и только тогда моя бдительность едко прогнусавила: «Ты уверена, что он сказал тебе правду? Он, в самом деле, тебя больше не любит? У него девушка появилась? Разве Нинка бы тебе об этом не сказала?» – Заткнись, – буркнула я сама себе, зевая и открывая дверь.       В прихожей было темно и тихо. Я скинула босоножки, дотянулась до выключателя и зажмурилась от яркого света. Открывая глаза, я готовилась, как всегда, увидеть в паре метров от себя чью-нибудь фигуру с укоряющим лицом (отца или Алексея), но никого рядом не было. Я даже удивилась. И папа не звонил мне почему-то и не спрашивал, где я – он ведь уже должен был вернуться.       Тут я хлопнула себя по лбу и достала из сумки телефон. Через полминуты после отключения режима полёта (который я забыла отключить после кино) устройство высветило кучу смс от оператора о пропущенных вызовах. Последнее сообщение было от самого родителя (пропущенные вызовы были именно от него) и выглядело приблизительно так:       Муська, зараза такая, ты где весь день мотаешься, что я до тебя дозвониться не могу? Сегодня домой не вернусь – не ждите. А когда вернусь – получишь.       Отправив отцу ответное сообщение с объяснениями и покаяниями, я забросила телефон обратно в сумку, поднялась по лестнице, прокралась по коридору мимо комнаты Алексея и взялась за ручку двери собственной комнаты. – Ты время видела?       С перепуга я уронила на пол сумку: Алексей появился за спиной внезапно и совершенно бесшумно. – Почему ты себе позволяешь возвращаться чёрт знает когда, никого об этом не предупредив?       Я молча смотрела в суровое напряжённое лицо. – Болтаешься где-то до ночи, обжимаешься непонятно с кем прямо у дома. – До меня не сразу дошло, что он говорил о Кирилле. – Тебя этому отец учил?!       Горечь от такого несправедливого ко мне отношения сменилась возмущением: да кто он вообще такой, чтобы меня осуждать?! Какая ему разница, где, что и когда я делаю?! Он ведь всего лишь папин гость! – Какое вам до меня дело?! – взорвалась я. – Вы мне что, отец?! Почему я себе позволяю?! Нет, это почему вы себе позволяете лезть в мои…       Громкий удар обрушился на стену в каких-то десяти сантиметрах от моего лица, не дав мне договорить. Я перевела взгляд с тяжёлого кулака на разгневанное лицо его обладателя, представила, что под этим кулаком могла оказаться я, – и вдруг разревелась – надрывно и безутешно, как маленький ребёнок.       Рука, чуть меня не ударившая, сгребла меня в охапку и прижала к широкой мужской груди. Я попыталась вырваться, но Алексей обнял меня ещё крепче. – Что вы?.. П-почему? Что я в-вам сделала? – задыхаясь всхлипами, повторяла я. – Чш-ш-ш, тише, тише, – покачивая меня, как дитя, шептал мужчина. – Ничего, ты ничего не сделала. Прости меня, прости, я бы тебя никогда не ударил, слышишь? Никогда. Прости меня. Ну-ну, тише, тише. – Тогда п-почему? Почему вы были так грубы со мной с того случая на крыше?       После недолгого молчания Алексей вздохнул и горько прошептал мне в самое ухо: – Если бы ты чаще заглядывала в мои глаза, ты бы поняла, что я тебя люблю.