Циник

      Довольно скучно в последнее время. Мало событий, мало смертей. Мой личный бомж свалил куда-то, оставив меня разлагаться в одиночестве. Бесчувственная скотина, не мог даже сказать, что на его месте будет теперь обитать какой-то нуарный мудак. Их, кажется, ещё мимами называют. Не поговорить, не посмеяться. Даже если пинаешь его со всем своим огнём и страстью в ответ получаешь лишь «ммм». Мне стало интересно: действительно ли он не говорит? Оказалось, что это просто работа, за которую ему не платят. За идею, так сказать. Слишком он идейный. Я решил помочь парню с продвижением по карьерной лестнице. Достал мой любимый складной нож, демонстративно открыл, произнёс торжественную речь. Я посмотрел на него будто с другого ракурса и понял: он же клоун. Да, довольно паршивый, но клоун. Совсем не смеётся, не веселит никого. До меня дошло, что парню не хватает улыбки.             — Я возьму палитру в руки,             Прочерчу красивый контур.             Улыбайся, милый друг мой,             Улыбайся, не грусти.             Ведь совсем неинтересным             Будет клоун, если честно,             Без улыбочки своеееей.       Песенка парню действительно понравилась, ведь его новая улыбка так и пестрила наслаждением. Я нарисовал ему улыбку очень старательно. Медленно вычерчивал каждый сантиметр, ведь должно было получиться как можно красивее. Теперь он похож на весёлого клоуна: улыбка от уха до уха, слёзы счастья и прочая клоунская шамбала. Он плакал от счастья, кричал и молился, но уже не был похож на мима. Тогда я решил ещё немного помочь. Я отрезал ему язык и положил прямо в ладонь. Как, должно быть, счастлив был парень, что потерял сознание. «Ну и пусть отоспится» — подумал я и пошёл дальше творить добрые дела.       Пока я шёл по улице начался дождь. О, это мой любимый дождь — кислотный. Не знаю, что за кислота, но получается здорово. Тем, кто не захватил зонтик лучше бежать до ближайшей больницы. Я же всегда ношу с собой этот чудный аксессуар. Во-первых, выглядит элегантно. Во-вторых, я на него люблю опираться при ходьбе. В-третьих, это замечательное орудие для пыток. Кстати о них. Я обожаю рассказывать историю моих первых пыток.       Творческая личность во мне проснулась рано, поэтому моя дорогая лицемерная и выпендрёжная мамаша отдала меня на рисование. Как сейчас помню, у меня была идиотская шляпа, кусок круглой плоской деревяшки с дырой посередине и целая куча разнообразных тюбиков, из которых удобно было заправлять мышей красками. Мама думала, что я так много рисую, но на самом деле я заправлял мышей и наблюдал за ними. Да, я всегда больше любил биологию. Но суть повести не в этом. Ну так вот, был такой же дождливый денёк, и мне вручили мой первый длинный зонт с железным наконечником. Я сразу понял, как ещё его можно использовать. Пока остальные пробники дрались зонтами как шпагами и лишались волос под дождём, я после трудного дня преспокойно шёл домой и думал над тем, кто согласиться «поиграть» со мной. Ко мне подошла моя одноклассница. Глупая до ужаса, но красивая до безобразия. Я предложил незатейливую игру с зонтом. Она не соглашалась, ссылаясь на то, что меня считают странным. Ну, а я взамен одной безобидной игры пообещал ей поцелуй при всех, на что она сразу согласилась.       Мы пошли в заброшенный дом, где я и раскрыл суть игры. Она называлась «Допрос» и её смысл был в пытках до того момента, пока пытаемый не расскажет свой самый заветный секрет. Все детали я не продумал, но был уверен, что игра станет популярной. Одноклассница была первой, так как я уже имел представление о пытках. Отец преподал мне этот урок очень давно. Девочка легла на землю, на живот, я достал зонт и задал первый вопрос: кто тебе нравится больше всего на свете? Она кокетливо не отвечала, тогда я начал действовать. Сначала было весело, потом она начала и кричать, и стало ещё веселее. Спустя минут пять таких игр зонт был уже наполовину в девочке, но она всё ещё не сознавалась. Внезапно за спиной я услышал чьи-то быстрые шаги. Это было настолько внезапно, что я случайно нажал на кнопку зонта, и тот раскрылся.       Я выполнил обещание и поцеловал её при всех. Правда, это было на похоронах. Тогда ещё её мать растрогалась, взглянув на мой детский прощальный поцелуй, и отдала мне записку, которую я открыл только спустя двадцать лет именно в этот самый день. Это был тетрадный лист, который был исписан кривым детским почерком моей покойной одноклассницы. Каждая надпись — моё имя. Теперь я понял, почему она никак не сознавалась.       Никто так и не узнал, что произошло. Зонт я унёс с собой, а единственным, кто видел, чем мы занимались, был мой друг-бомж.