Золотой санайг

Прошло два года, в течение которых Иш-Ти все больше сближался с шаманом, слушал его рассказы. Вождь хмурился, но помалкивал, решив, что шаманом сын точно не станет, а если ему милей проводить время с Тай-Ша отчего бы и нет? С другими детьми Иш-Ти почему-то все так же не спешил заводить дружбы. Хотя приятелей у сына вождя было много, близким другом не стал ни один. Най-Ха утешался мыслью, что какие его годы, успеется еще. Семь лет мальчишке, пусть присматривается, может, из приятельства да и вырастет дружба. А вот его дружба с Тай-Ша трещала по швам, словно скроенная из гнилой шкуры стенка шатра под порывами ветра. Шаман старался избегать его, и ему, признаться, удавалось это мастерски. Если только Тай-Ша не был нужен вождю, отыскать его мог кто угодно, но не Най-Ха. А если был необходим для дела — приходил сам, молча кланялся и ждал приказов. — Что с тобой происходит? — иногда спрашивал вождь. — Что такого поведала тебе степь, что ты как необъезженный единорог, того и гляди, лягнешь меня. — Что ты, вождь, как бы я посмел, — Тай-Ша отводил глаза и торопился уйти, исполнить приказ Най-Ха, переделать все дневные дела и скрыться в степи, среди трав и солнца. Иногда с ним уходил и Иш-Ти, тоже пытался узнать, почему шаман сторонится отца. — Тяжело мне, малыш, — однажды не сдержал наболевшего шаман. — Быть с ним рядом и не… — и замолчал, досадуя, что вообще рот раскрыл. — И не что? — сразу затеребил его мальчик. — Почему тяжело, нэнэ? Отучить его так звать шамана не смог никто. — Немножко подрасти, на твою четырнадцатую весну я расскажу. А теперь, раз уж ты здесь, расскажу другое. Сказку о том, как был зачат наш мир. Только слушай внимательно, это не простая сказка, все шаманы это знают, да и орки, что постарше, тоже. А ты у меня умница, и сейчас должен догадаться. Не заметил своей оговорки шаман, зато заметил Иш-Ти, обрадовался, прильнул крепче, в пояс руками вцепился. Най-Ха посмотрел на них, потемнел лицом и молча ушел в свой шатер. Что же не так все? И племя сыто, и запасы богаты, и на большом торге полно всего накупили. И чем племени лучше, тем вождю хуже становится: друг как на чужака смотрит, сын к шаману сбегает. Чем дальше от него Тай-Ша, тем сильнее хочется все вернуть. Чтоб стало, как раньше, как было еще до женитьбы Най-Ха, десять лет назад. Чтоб в свободный вечер позвать Тай-Ша с собой, проскакать бок о бок с ним по степи, развести костер, лежать рядом и в ночное небо глядеть. Неужто он так из-за женитьбы огорчился? Так ведь его Темриль привечала, из шатра не гнала. Да и он на нее волком не глядел, но старался уйти поскорее. Однако когда Темриль забеременела, сам над ней, словно степной тайран над птенцом, вился, травяные отвары варил. Только его силами Темриль дитя выносила и родила. Сколько их шаман в роженицу влил — только боги ведают, неделю потом пластом лежал, по шатру едва ползал. А когда Темриль заболела по весне через три года, Тай-Ша ее выхаживал, почти уже выходил, да сам слег, сил не хватило, и жена вождя снова стала слабеть, пока не уснула навечно. Неужто ж сам в нее влюблен был? — встрепенулся Най-Ха, расспросить друга решил. Кололо ему, как колючка пустынная в штанах засела. Вождь дождался, пока Иш-Ти убежит к своему старому единорогу, совсем уже не встающему, пьющему одну лишь воду. Боги ли подсобили, только шаман из своего шатра исчезнуть не успел, травы перебирал и в ступке перетирал, к осени мази да сборы готовил. — Поговорить надо, друг, — сразу же решил взять единорога за рог Най-Ха. Тай-Ша только кивнул, расстелил для него лучшую шкуру, поставил на столик пиалу, вырезанную из драконьего когтя — единственное, не считая шаманского обрядового имущества, свое сокровище. Налил ароматного чаю из клевера и синецвета. — Слушаю тебя, Най-Ха. — Уж не мою ли жену ты так любил, что тебе моей свадьбой как внутренности запалили? Шаман только головой покачал: — Темриль мне как сестра была, если и любил, то лишь так, не больше. Не ты первый спрашиваешь. — Так что ж ты после ее смерти так отдалился? Раньше мы ночами в степи пропадали, а сейчас ты меня и узнавать перестанешь скоро. — Сил моих на тебя смотреть нет, — глухо сказал шаман. — Да почему же? — Уходи, Най-Ха, не рви мое сердце. — Не понимаю я тебя, Тай-Ша. Чем я тебе сердце рву? Тай-Ша только рукой махнул, сам из шатра выбежал, схватив только сумку с лекарскими приспособами, поспешил в загон к больному единорогу Иш-Ти. Айши лежал головой на коленях Иш-Ти, прикрыв глаза. — Его забрал с собой золотой санайг? — спросил мальчик. — А я его не видел. — Его видит только тот, к кому этот волшебный зверь приходит, — сглотнув комок, сказал шаман. — Даже я не всегда могу рассмотреть. Айши твой ушел с ним с радостью, он был уже очень стар, а в Лазурных степях боги подарят ему новое тело, молодое и полное сил. — А в небе я его увижу? Как мамин пояс? — Может, и увидишь. Нужно только смотреть внимательно. Он будет похож на облачко. Иш-Ти погладил по морде умершего единорога. — Мне будет очень грустно без тебя. — Нужно закопать его, чтобы тело ушло в землю, из которой все когда-то было рождено. Поможешь мне, малыш? — А где мы его закопаем? — спросил Иш-Ти. — У Белого камня. Он славно потрудился на своем веку. Напоследок шаман срезал у единорога рог и хвост, вручил их Иш-Ти, из рога тот позже выточит своему сыну первый игрушечный кинжал, ведь им невозможно порезаться, а белым хвостом украсит свое копье. Закапывали долго, единорог был крупным и тяжелым. Иш-Ти подозрительно шмыгал носом. — Я уже по нему скучаю, нэнэ. — Завтра отправимся в степь, поймаешь себе дикого единорога. Пора тебе учиться самому объезжать зверя под седло. Уже взрослый совсем, семь весен минуло. — А он будет таким же, как Айши? — Он будет таким, как ты его воспитаешь, Иш-Ти. Лаской или силой, или поровну и тем и другим. Но только сам, — шаман бросил на земляной холмик последнюю горсть зерна, присыпал и ее землей и принялся укладывать на холмик снятый дерн. Вскоре только небольшая прореха меж дерном указывала на могилу единорога. — А если я взрослый, значит, должен понять, что сказала Белая Гяйна? А я все равно не понимаю. — Ну, хорошо, сегодня вечером приходи к костру, подумаем вместе, что она такое сказала, — Тай-Ша взлохматил ему волосы, вытряхивая из них крошки земли. — И ты мне разъяснишь, — обрадовался Иш-Ти. — И анэ позову, пускай тоже послушает. — А если я не смогу? — Но ты умный, ты все сможешь! Шаман только засмеялся, качая головой. Ему льстило такое признание от мальчика, хотя он и знал, что еще многого не знает и не умеет. Его учитель слишком рано ушел, не успел всему научить. А другие шаманы и не стали бы — свои ученики есть. Вечером Иш-ти притащил отца к костру, невзирая на слабое сопротивление Най-Ха. И принялся пересказывать мужчинам то, что сказала ему Белая Гяйна, очень надеясь, что умные взрослые ему разъяснят, что это за загадочные кости земли, при чем тут скала и вообще, почему это как-то связано с его отцом. Най-Ха только хмурился: все это казалось ему какой-то белибердой, которую так любят сочинять шаманы, чтобы запутывать простых смертных и запугивать их. Сам он был от этого так же далек, как былинка в степи — от Небесного Ковыля. А вот Тай-Ша явно понимал гораздо больше. Он хмурился, кусал губу и нервно стискивал в руках длинную трубку, почти погасшую за время рассказа, которую так и не поднес к губам. — Так что это означает, нэнэ? — Иш-Ти требовательно уставился на него. На это обращение первым отреагировал Най-Ха, нахмурился, открыл уже рот, чтоб отчитать сына… Но не сказал ни слова под тяжелым предостерегающим взглядом шамана. — Помнишь, малыш, я рассказывал тебе о том, как мать-земля и отец-небо делали Людей? От которых потом пошли и эльфы, и орки, и человеки, и гномы. — Помню, — закивал Иш-Ти. — И брали для каждого частичку Стихии. В ком-то оказалось всего поровну, такие Люди были счастливы, ведь свою половинку им отыскать было проще. А в ком-то было больше какой-то из Стихий. И тогда им, чтобы найти, с кем будет хорошо и уютно, нужно было очень постараться. Не каждая Стихия другую принимает ровно. Огню с Водой ужиться тяжело, с Деревом и того хуже, а вот с Ветром и Камнем — легче, пока Ветер поддерживает, а Камень — защищает. — То есть, ты — вторая половинка анэ? — уточнил мальчик. — Это уж твоему анэ решать, — повел плечами шаман, словно сбросил с них какой-то груз. Най-Ха глянул на сына: — Иди в шатер, мы с шаманом пока поговорим. Иш-Ти засопел, но подчинился, поднялся и поплелся к шатру, но, едва скрывшись из виду, прокрался за шатер шамана и замер, напряженно вслушиваясь. — А сам что скажешь, Тай-Ша? Теперь уж я тебе отмолчаться не дам. Шаман усмехнулся, глядя в огонь, потом опустился перед костром, обложенным крупными каменными голышами, на колени, сунул руку прямиком в угли и вынул без малейшего вреда рдеющий уголек. В сложенных чашечкой ладонях он и не подумал гаснуть, выбрасывал золотистые искры и язычки огня, малиново светился живым рубином. Най-Ха покачал головой. — И что же, даже не спросишь ничего, так в мой шатер и пойдешь? — Сам скажи, коль хочешь, Свет мой, коль нет — молчи. Най-Ха долго молчал, размышляя о том, как ему поступить, затем протянул руку. — Идем. — Там Иш-Ти, — тихо напомнил шаман, бережно возвращая уголек в костер. — Иш-Ти? Наверняка поблизости прячется, — усмехнулся вождь. Тай-Ша согласно наклонил голову. — Пусть в моем шатре ночует, — сказал так, чтоб слышал несомненно подслушивающий орчонок. И только в самом шатре шкуры зашуршали, а потом донеслось и: — Спасибо, нэнэ. — Ковыленыш, — беззлобно усмехнулся шаман, коснулся горячей ладонью плеча Най-Ха: — Веди уж. Вождь ухватил его за запястье, повлек за собой. Поцеловал сразу, как за спинами рухнул полог шатра. Шаман ответил, да так, что у Най-Ха едва искры из глаз не полетели, а в теле пламя взревело, словно степной пожар. Только Тай-Ша этот огонь не испугал, он, словно обережный каменный круг, принял его в себя, усмирил. Най-Ха лишь об одном жалел — что раньше внимания не обращал на этот очаг. Слишком долго считал, что меж ними не может быть ничего, кроме дружбы. Слеп был, глуп и нечуток. Теперь только стало ясно, отчего шаман сторонился его после женитьбы, зачем над Темриль так бился — счастья любимому хотел, пусть и не с собой. И когда после соития Тай-Ша хотел уйти, не отпустил, удержал с собой рядом. — Не спеши. Шаман долго смотрел ему в глаза, искал в них что-то. Нашел, видно, потому как опустился обратно на постель. Най-Ха положил руку поперек груди шамана, прижал к шкурам. — Что племени скажешь? — тихо спросил Тай-Ша. — Ничего не скажу, сами увидят. Шаман только усмехнулся: да уж увидят, как он утром из шатра вождя выходит, как на коже поцелуи чужие горят метками. — Да и кто что сказать осмелится? — Кто бы что ни сказал, мне то не важно будет. — А если я тебе предложу в святилище пойти? — прищурился Най-Ха. Шаман помолчал, лежал тихо, дышал неслышно, только под рукой Най-Ха быстро и сильно билось сердце, словно стремилось пробиться через ребра и остаться в его ладони. — Завтра, при всем племени. — Шаман все еще молчал, так что Най-Ха продолжал его уговаривать, не уверенный, что правильно подбирает слова: — Иш-Ти тебя и так за родителя считает, он только рад будет. — Иш-Ти я и вправду родитель, — тихо промолвил Тай-Ша. — Свои силы в Темриль влил, на своей крови зелья настаивал. Ты рад будешь ли? — Был бы не рад, разве звал бы? Ты же мне всех ближе был, помнишь еще? — Помню. И как в братании тебе отказал, тоже помню, — усмехнулся шаман. Най-Ха кивнул, он тоже помнил, как обиделся тогда на друга, охладел к нему, не понимая, в чем дело. — Не мог я… Ты мне и без обряда ближе всех был, только смешай я с тобой кровь тогда, сейчас рядом не лежал бы. — Так пойдешь в святилище? — вождь приподнялся, заглянув в глаза Тай-Ша. — Пойду. Короткое слово словно поставило точку в разговоре и показалось добрым ковшом масла, выплеснутого в очаг, снова заставило кровь в жилах возгореться огнем, вжать шамана в мягкие шкуры. Тай-Ша рыкнул, вывернулся, опрокидывая вождя спиной на постель, в карих глазах на мгновение рубиновыми углями сверкнули зрачки. Орша потопталась у порога, фыркнула и пошла к маленькому Иш-Ти, оберегать его от ночных кошмаров и согревать. Умная гяйна чуяла, что сегодня не стоит мешать двум частям целого сливаться воедино, соединяя две души в одну. А этот малыш совсем один сегодня, нужно лечь рядом. Кошмаров Иш-Ти не видел, наоборот, он спал в эту ночь так безмятежно и сладко, что едва не проспал все самое важное. — Проснись же, — потормошил его Тай-Ша. — Неужели не хочешь увидеть свадебный обряд? Просыпайся… Вот разнежился. Мальчик потянулся, словно щенок, вытягивая руки и ноги, выгибаясь всем поджарым смуглым телом. — Свадьба? — Свадьба-свадьба, — смеялся Тай-Ша. — Ты и отец?.. Да! — Иш-Ти вскочил, кувыркнулся по скромной постели шамана прямо ему под ноги, взвился, в прыжке вешаясь на шею. — Ну, наконец-то, нэнэ! — А тебе бы еще умыться и одеться, все-таки сын вождя, а не щенок бесштанный. — Я успею, я быстро! — Иш-ти быстро ткнулся носом в его щеку, разжал руки и метнулся умываться над широким медным тазом, фыркая и плеща водой не только на лицо, но и на плечи и даже на спину. Тай-Ша посмеивался, скрывая некоторую нервозность — свершилось, Най-Ха не просто обратил внимание, как мечталось одинокими холодными ночами, он из своего шатра наутро ведет в святилище. Все внутри обмирало и временами вздрагивало, словно застывший в зимнюю ночь бараний вывар. Он присел у сундучка, где хранил все самое ценное, докопался до самого дна, пока не нашел бережно завернутые в кожаный лоскут серебряные колечки — единственное, что он сделал в своей жизни из металла своими руками в ту пору, когда еще надеялся, что на шестнадцатую весну Най-Ха поведет его к алтарю. Но тогда будущий вождь выбрал Темриль, и с тех пор этот сверток Тай-Ша не разворачивал и не вспоминал о нем. А вот теперь кольца словно звенели внутри, призывая поскорее развернуть их, явить на свет. Он развернул кожу, и в проникшем сквозь откинутый полог рассветном луче серебро сверкнуло так ярко, словно не пролежало десяти с лишним лет в темноте. — Какие красивые, — отметил Иш-Ти. — Вы с отцом ими брак подтвердите, да? — Да. Ты… рад? — шаман приподнял голову, глядя на мальчика. Иш-Ти закивал. — Конечно, нэнэ. Вы оба перестанете грустить. — Сегодня так меня можешь и назвать при всех, — усмехнулся Тай-Ша. — Теперь никто и слова не скажет. — Правда? — Иш-Ти обнял его, счастливый как напившийся молока единорожек. — Правда, малыш. Иди сюда, волосы тебе приберу, колосок. — А почему я колосок? — сразу задался вопросом мальчик. — Потому что в тебе силы и воды, и земли вот так причудливо сплелись, что вырос из махонького зернышка под теплом солнца колосок. Тебе, Иш-Ти, степь в любой час ответит, травы отзовутся. Немного подрастешь — научу, как в сухой степи родник поднять, это тебе от матери дар. Ну, а все, что я о травах знаю, и так твое, всему научу без утайки. Шаманом тебе быть и вождем, так уже бывало и беды в том нет. Непослушные волосы Иш-Ти под руками шамана сразу же прилегли, успокоились. В шатер заглянул Най-Ха, изнывающий от нетерпения и немного страха — а ну как при дневном свете Тай-Ша заартачится? Нарядный, умытый, только на скулах яркий румянец цветет маками степными. Шаман тихо фыркнул: как есть молодой жених. Закрепил собранные в хвостик на макушке волосы Иш-Ти плетеной из чермень-травы веревочкой, украшенной бусинами и перышками степного сокола, хлопнул по плечу: — Ступай с отцом, я сейчас приду. Иш-Ти послушно ушел, увел за собой отца. — А почему ты так волнуешься? — спросил он. — А если он откажется? Сказал и нахмурился: дожился, собственному сыну жалуется! — Почему откажется? Ты ведь очень нравишься нэнэ. — В юности, сынок, мы много глупостей натворили, вот и боюсь, что выведу его к алтарю богов, а он откажет. — Анэ, ну хоть сейчас глупостей-то не говори! — всплеснул руками Иш-Ти. Вождь вздохнул и признался сам себе, что сын прав — глупости он говорит, Тай-Ша не откажет. — Позови-ка всех, малыш. Все племя, кто не на охоте, пусть у алтаря соберется. Успеешь? — Конечно, я быстро бегаю. Най-Ха только улыбнулся, глядя, как сын мчится от шатра к шатру, от орка к орку, звонко выкрикивая приказ вождя собираться у алтаря всем, кто не занят, а кто занят — бросать дела и тоже идти туда. Потом опомнился и сам поспешил туда же: веселье весельем, а ведь свадьба у него. По пути отловил старую Каяль, сунул ей в руку мешочек с зернами ржи — единственное, чем благодарили орки богов, заключая перед их ликом свои союзы. — Внучек, никак, жену взять надумал, — проскрипела Каяль, посмеиваясь. — Мужа, тэнэ, мужа, — покачал тот головой. — А хоть и мужа. Счастлив будешь? — И я буду, и Иш-Ти будет, и, надеюсь, муж мой счастлив будет теперь и навсегда. Каяль закивала и поспешила к алтарю, куда собиралось понемногу все племя, гадая, для чего вождь так срочно созывает всех. Тай-Ша вышел из шатра и усмехнулся: вот неугомонный у них вождь, всех сорвал, как и обещал. Ну, что ж, придется соответствовать. Не зря он праздничный шаманский наряд надел. На каждый шаг отзывались звоном подвески на длинной кожаной рубахе, шелестела бисерная бахрома, сверкали вышитые шелком узоры. Гордо прошествовал шаман к алтарю, перед ним почтительно расступились орки. Най-Ха сразу же схватил его за руку. Ахнула добрая часть племени. Шаман коснулся алтаря, низко загудел некогда привезенный от самой Секиры темно-алый валун, пробежали по полированной поверхности искры. Най-Ха вполголоса забормотал обращение-молитву, прося благословения на брак с Тай-Ша. Тот беззвучно повторял его слова, прикрыв глаза. И вздрогнул, когда на алом камне заплясал почти невидимый жаркий лепесток пламени. Боги словно кивнули в ответ на просьбу. Тай-Ша вынул из поясного кошеля кольца, положил их на камень. Серебро сразу же замерцало, впитывая в себя огненные искры. А когда они потянулись за ними одновременно, между столкнувшимися на мгновение руками проскочил короткий разряд молнии, заставив вздрогнуть обоих. — Хороший знак, — заметила старая Каяль, обращаясь к Иш-Ти. — Я знаю. Мне Белая Гяйна еще два года назад сказала, что они друг другу предназначены, а я все понять не мог, — важно кивнул орчонок. Каяль с умилением следила, как вождь и шаман обмениваются кольцами. — Они как две стороны одного зеркала. Когда-нибудь и ты возьмешь себе пару так же, по любви. — Ага. Я даже знаю, кто она, — улыбнулся Иш-Ти, вспомнив беловолосую красавицу из своего сна. — Ты смотри-ка… и кого ж ты успел выбрать? Мальчик только развел руками: — Я ее во сне видел. Вот подрасту немного, и найду ее. — Надо ж, такой малыш, а уже невесты снятся. Иш-Ти насупился, но долго это выражение на его мордашке не продержалось — слишком он был сейчас счастлив — и за отца и нэнэ, и за себя. В этот день несчастных не было во всем племени — каждый радовался за вождя и шамана, обретших счастье. Старая Каяль осыпала их, идущих от алтаря, ржаными зернами, а Иш-Ти, припомнив слова шамана, изо всех сил пожелал, чтобы они проросли, пусть и не время. И зерна, упавшие в утоптанную землю, словно нырнули в нее, а следом выбросили тонкие зеленые ростки, быстро вытягивающиеся вверх. Оба ахнули и засмеялись. — Это просто отличный знак. — Сулит плодородие в семье, — покивал шаман, сдерживая улыбку. Тут уж смеялось все племя, впрочем, не зло, а Иш-Ти краснел и прижимался к шаману, не зная, куда деваться от смущения. — Сегодня ночью снова поспишь у меня в шатре вместе с Оршей? — Хорошо, нэнэ. Мальчишка готов был там и вовсе поселиться, но на это не согласился уже Най-Ха. Он же не собирался тащить супруга на ложе каждую ночь. Душа его успокоилась и уже не металась, не горела кровь в жилах от неутоленного желания. Но эта ночь была особенной, потому вождь отпустил сына и Оршу с легким сердцем — свалятся в шкуры, закопаются и заснут. А вот ему и его супругу разве что подремать получится. До ночи все племя, на время забросив дела, праздновало свадьбу вождя и шамана. А когда их проводили к шатру, и Иш-Ти улизнул прочь вместе с гяйной, Най-Ха потянулся снимать с мужа его шаманский убор, распускать волосы, пахнущие травами и единорожьим молоком. — Что, самому все еще не верится? — усмехнулся Тай-Ша. — Не верится. Словно во сне я — хоть проси тебя укусить, чтоб поверил… Шаман ласково укусил Най-Ха в плечо: — А теперь веришь? — М-м-м… А еще убедительнее? Пришлось кусать его больнее, потом целовать. Хоть одно из двух должно подействовать. Потом они оказались на постели уже без одежды вовсе, и на коже у обоих горели укусы, и останавливаться не хотелось вовсе, сон так сон, реальность так реальность. Утром посмотрят, не приснились ли им последние сутки, круто изменившие все. Най-Ха очень надеялся, что это все-таки взаправду.