ATONEMENT

      «Теперь для меня жизнь — это вечное вчера…»       Знаете, порой для счастья человеку нужно так мало, и мне всегда казалось, что у меня есть все, чтобы чувствовать себя счастливым. У меня была прекрасная и любящая семья; был уютный двухэтажный дом с задним двором, пусть немного старенький, но это был дом. Обычно люди называют домом то место, куда хочется возвращаться; где твое сердце обретает покой, будто пришвартованная в бухте лодка, что покачивается от легкого морского волнения. В нашем доме для меня был родным каждый уголок. Несмотря на все произошедшее, я все еще храню трепетные воспоминания и лелею надежду, что однажды смогу вернуться. Чонин говорит, что это бесполезные мечты и надежды и что в этом месте, в небесной сфере, куда я попал после смерти, людям не стоит жить мечтами. Так проще.       Вам наверняка интересно, кто такой Чонин? Мы познакомились случайно. В тот злополучный день, в последний день ноября, когда я попал сюда, я бродил по неизведанной ранее местности, все еще не понимая того, что со мной произошло. Именно тогда я встретил этого парня. Чонин попал сюда месяцем ранее и уже знал, что здесь и как. Я тогда попросил его помочь мне, но он отказал. Парень был младше меня на несколько лет. Он был нелюдимым, угрюмым и замкнутым. Он всегда вызывал во мне странные чувства, был для меня загадкой, своего рода ребусом, который мне хотелось разгадать. Прошло достаточно времени с тех пор, но я все еще не знаю, как он попал в небесную сферу. Убили ли его, или может он был тяжело болен? Когда думаю об этом, становится как-то тоскливо. Я сам увязался за ним, ходил по пятам, задавал вопросы, которые все еще остались без ответов, и просто старался быть рядом. Чонин и сейчас ни с кем не общается, но ко мне привык. Иногда даже сам приходит. А когда мы вместе, он лишь садится рядом, смотрит перед собой и сжимает тонкими пальцами кулон, что висит на его шее. В такие моменты моим любимым занятием становится наблюдать за ним, но только лишь со стороны. Когда-то мне захотелось заглянуть в его глаза, посмотреть, что скрывают эти глубины, и знаете, в тот миг я почувствовал какой-то страх. Я всегда боялся воды, а глаза этого парня оказались леденящими водами Атлантического океана. Они были цвета индиго, я таких никогда не видел. Возможно, это было мое воображение, и тому послужили те десятки книг и загадочных историй, что я прочел, но эти глаза я не забуду никогда. В тот миг я ощутил, как тонкие нити его взгляда вплетаются под кожу, переплетаясь вереницей сосудов, завязываясь в узлы вокруг нервных окончаний, будто вырывая ненужные провода старого телевизора и оставляя их торчать в разные стороны. Я помню, как переливалась его радужка иссиня черными разводами, заставляя меня замирать, задерживая дыхание. С тех пор я наблюдаю за ним лишь украдкой. Уверен, он знает об этом, но ничего не говорит. Чонин вообще не говорит со мной, но он хороший слушатель. Возможно, встреться мы будучи живыми, я бы хотел стать его другом.       Чонин, в отличии от меня, не любил читать книги, но я знал, что ему нравится слушать, как я рассказываю ту или иную историю, что однажды прочел на пожелтевших страницах библиотечных изданий. Кроме того, я рассказывал ему о своей семье, о самой младшей сестренке и о том, что из нее, кажется, растет настоящий футболист. Я рассказывал ему о Суджон, о ее успехах в математике и литературе. Он никогда не задавал мне вопросов, но мне казалось, будто я считываю их с его еле заметных движений, вдохов-выдохов, взмахов ресниц. Для меня Чонин стал неким книжным изданием, редким экземпляром, который я так долго искал и вот, наконец, он у меня. Я смаковал каждое прочитанное мной слово, прокручивая в голове немые диалоги и представляя, как звучит голос Чонина.       Однажды я показал ему свой дом. Нам разрешали наблюдать за жизнью на земле, и я всегда старался быть рядом с родными, пусть даже таким жалким способом. По его взгляду я понял, что ему интересен тот огромный дуб, что рос на заднем дворе, и я показал ему свое любимое место. Когда я еще был жив, я любил сидеть под этим деревом, перечитывая любимые произведения Дюма или сказки братьев Гримм. Я рассказывал Чонину сказки Андерсена, что помнил наизусть; рассказывал свою любимую - «Девочка со спичками», и почему-то был уверен, что она ему тоже нравится.       Чонин часто пропадал, но я никогда не искал его. Он был похож на кота. Они свободные, не подчиняющиеся ничьей воле. Они приходят и уходят тогда, когда им вздумается, и Чонин был именно таким. Для меня этот парень был не просто другом, он был моим котом. Однажды я прочел, что каждый человек должен найти своего кота. И почему-то я был уверен, что Чонин – мой. Я никогда не задумывался о том, что такое свобода, но Чонин пах свободой. Свободой бескрайнего океана. Он мог пропадать на день или два, мог не появляться неделями, а то и месяцами. И каждый раз, когда он возвращался, это происходило в тот критический момент, когда я готов был сорваться, но он не давал. Он просто приходил без всяких объяснений, молча садился и смотрел перед собой; а я ощущал себя полным.       У меня никогда не было близких друзей, я всегда обитал в своем самостоятельно придуманном мире, мечтая о том, что однажды встречу нужного человека, и тогда все встанет на свои места. Мне казалось, что Чонин нужный. Мне хотелось в это верить. Впервые за все время мне было страшно остаться одному, и я искал в нем то, за что мог бы зацепиться мертвой хваткой. В небесной сфере всегда был день, но когда я оставался один на один с собственными мыслями, то погружался в темноту. Я боялся увязнуть в ней, боялся, что не смогу выкарабкаться, не смогу больше увидеть свою семью. Не смогу наблюдать за тем, как мама поливает гортензии на заднем дворе; как Сонхи гоняет мяч вместе с нашим псом, пытаясь отобрать у огромной овчарки жалкий кусок резины. Я не хотел лишиться возможности увидеть, как моя сестра закончит старшую школу, как ее пригласит на выпускной какой-нибудь старшеклассник из параллели и как она будет кружиться в танце, одетая в красивое вечернее платье. Но еще больше я боялся не увидеть отца. И это был скорее не страх, а просто нежелание. Нежелание оставить его с тем, что он так отчаянно пытался забыть.       Для меня семья всегда была чем-то особенным. Я всегда считал себя прекрасным сыном, в любой момент готов был постоять за своих родных и мечтал вырасти настоящим мужчиной, защитником. Но порой…       Когда твои мечты рушатся на глазах, уходя под землю, что расходится под твоими ногами; когда все надежды терпят крушения, будто Титаник, встретившийся с ледником; когда все, о чем ты мечтал и чего желал, трещит по швам, будто старая рубашка, ты понимаешь… Понимаешь, что не успел так много. Не успел улыбнуться матери на прощание, перед тем как отправиться в школу, не успел сказать ей о том, что любишь, или просто прошептать тихое спасибо. Осознание того, что кто-то может обидеть твою сестренку, накатывает очередной волной, а все, что остаётся тебе – лишь смотреть, смотреть и корить себя за то, что ты не рядом и не можешь стать горой на ее защиту. Ты разбиваешь костяшки о кирпичные стены, когда понимаешь, что маленькое сокровище, в лице самой младшей сестры, разбило коленку, а ты не можешь подойти и успокоить. Не можешь подуть на кровоточащую рану и пообещать, что до свадьбы обязательно заживет. Ты сам становишься той кровоточащей раной, и жгуты, повязанные поверх, уже не спасут. Не спасут обещания, что все наладится, потому что нет, не наладится. Ты мертв. Но разрывающее ощущение того, будто ты умираешь каждый раз по новой, впитывая в себя всю боль, пуская по венам горечь и царапая тонкую кожу, поглощает тебя, оплетает ядовитым плющом отчаяния и утягивает на глубину. Глубину собственной безысходности, откуда ты можешь не выбраться, если только не…       - Моя семья попала в аварию. Никто не выжил.       …если только не чужие глаза-океаны, переизбыток кислорода в легких и голос. Голос, который всегда укажет путь из бездны и не даст уйти на дно безжизненной глыбой.