ATONEMENT

«... Я отметил про себя одну из возможностей, которую дает небо. У меня появилось право выбора, и я предпочел сохранить в сердце нашу семью целиком»       Семья. Я всегда с особым трепетом относился к этому понятию. Для меня она значила что-то теплое, словно плед из овечьей шерсти, который непременно согреет тебя в самую холодную ночь в году. Мы проводили наши пятничные вечера за кухонным столом, поедая черничный пирог, который испекли все вместе. Мама замешивала тесто, замазывая мукой щеки Суджон и отца, заставляя их хохотать в голос. Сонхи в это время поедала украдкой большие ягоды черники, которые я оставлял сушиться на небольшом кухонном полотенце. Отец всегда обнимал маму со спины, укладывая свой подбородок на плечо, следя за тем, как она замешивает тесто; а я следил за ними. Следил за тем, как в уголках ее глаз появляются морщинки, когда она улыбалась; как закатывала глаза Суджон на такое поведение старших, но все же украдкой я замечал, как уголки ее рта ползут вверх, а глаза горят неподдельной любовью. Мы всегда пили чай до поздней ночи, делясь событиями за прошедшую неделю и смеясь над веселыми историями, которые наблюдали в школе или на работе.       Для семьи в моем сердце было отведено особое место. Это были моменты радости, грусти. Моменты, которые мы делили на всех, забирая по кусочку, будь то боль или счастье. Для меня это были искрящиеся неподдельным счастьем глаза Сонхи, когда на новый год или день рождения она получала в подарок очередную куклу, давая им собственные имена и обращаясь с ними как с живыми людьми. Сонхи всегда была для меня особенной. Она не была похожа на других детей. Порой, когда я читал книгу в своей комнате, она приходила ко мне и ластилась, словно маленький котенок, безмолвно прося почитать в слух. Не важно, что это было: сказки или классика, история или фантастика, - она любила слушать. Чаще всего я откладывал свою книгу и брал специально припрятанную для такого случая любимую книгу Сонхи. Она обожала слушать, как я читаю историю о странной девочке, что обладала не детской силой и жила без родителей в небольшом доме на окраине маленького шведского городка. Она светилась словно новогодняя лампочка, когда в моих руках появлялась книга в толстом переплете, а на яркой обложке было выведено каллиграфическое: Линдгрен Астрид «Пеппи Длинныйчулок». Знаете, за такими моментами я скучаю больше всего. От Сонхи всегда исходил какой-то по-особенному теплый свет, который всегда указывал мне путь. Сейчас я понимаю, что Чонин мне напоминает мою младшую сестру. У них похожий свет, а еще он любит слушать. Я часто провожу параллели между ним и своей семьей, пытаясь отыскать похожие черты и, пожалуй, стараясь убедить себя самого в том, что этот парень, в некотором смысле, стал их олицетворением здесь, в небесной сфере.       У меня всегда была глупая привычка кусать и облизывать губы. Суджон частенько подсовывала мне в карман рюкзака бальзам для губ, каждый раз повторяя, что однажды я просто съем свои губы. Она хоть и была одной из лучших учениц класса, но всегда корила меня за то, что я провожу все свое свободное время за прочтениями книг. Она не раз говорила мне о том, что я умру в одиночестве, сжимая в руках томик шекспировских сонетов или все тех же сказок, что я не перестал любить с годами. Сейчас я жалею о том, что проводил с ней так мало времени. Я никогда не утешал ее, если что-то случалось, никогда не гладил по волосам, шепча тихое не плачь, все наладится. Эта обязанность всегда ложилась на плечи нашей матери, а я полагал, что, пожалуй, для Суджон так будет лучше.       Мама. Сейчас мне слишком больно произносить это слово. Оно стало для меня запретным. Раньше, когда я был жив, то любил обращаться к ней по имени. Я считал эту привычку милой, думая, что так выгляжу взрослее. Сейчас же, я жалею об этом, правда. Мне так не хватает этого. Всего четыре буквы, но только сейчас я понял, как много в них смысла. Когда мне грустно, да, здесь, в небесной сфере, тоже бывает грустно, я закрываю глаза и вспоминаю ее взгляд. Ее глаза всегда светились словно майское солнце. В мае солнце всегда по-особенному нежное и теплое, такими были глаза Минджи. Я помню ее смех, он похож на звучание арфы. Говорят, что к струнам арфы могут притрагиваться лишь святые, моя мама всегда была для меня святой. Рядом с ней я чувствовал спокойствие и умиротворение, мне казалось, что даже дышать рядом с ней легче. Я вспоминаю наши весенние выходные, когда мы выходили на задний двор, и она разрешала мне помогать ей ухаживать за своими гортензиями. Ужасно противные растения, я вам скажу. Слишком нежные. Но она их любила. А я любил наблюдать за тем, как ее руки бережно касаются зеленых листочков, как она осторожно перекапывает землю и как с особым трепетом кончики пальцев скользят по распустившимся лепесткам. Мне казалось, что никто в нашей семье не видел ее такой. И это был наш общий секрет.       Здесь у меня тоже есть дом, скорее даже небольшая квартира. Мои окна выходят на сторону огромного парка, где я частенько вижу людей, что приходят туда отдохнуть. Знаете, в чем разница между живыми на земле и нами? У нас нет возможности заводить семьи. Каждому человеку выпадает в жизни лишь один шанс, одна возможность иметь семью, и каждый, кто попал сюда, уже воспользовался этим шансом. Потому, каждый раз выглядывая в окно, я вижу лишь одиноких людей. Нет. Они, конечно, могут гулять парами, компаниями, кто-то даже выгуливает там собаку, но это всего лишь мираж. Всего лишь мизерная попытка воссоздать то, что они потеряли. Мизерная и, увы, провальная. Мы с Чонином тоже часто гуляем в этом парке. Он всегда идет чуть впереди, прикрывая глаза и все так же сжимая в пальцах какой-то кулон, который я никогда не видел. Чонин по прежнему остается для меня сплошной загадкой.       О своем отце я тоже часто вспоминаю. Нас связывало слишком много. Он часто брал меня с собой на рыбалку; мы ходили в походы и ночевали в палатке у подножья горы, что недалеко за городом; ездили за грибами, и несколько раз мне приходилось побывать на охоте. Но самым болезненным воспоминанием для меня были субботы. Когда мне исполнилось десять, мой отец увлекся гончарным делом. Я помню, как он впервые привел меня в мастерскую. Запах свежей глины, то чувство, когда твои ладони скользят по будущему изделию, стараясь как можно осторожнее придать ему особую форму. Я все еще ощущаю эту мягкость кусочков глины, словно пластилин, который ты перекатываешь в руках, раздумывая над тем, началом чего это станет. Может, небольшой кофейной чашки для мамы? Или милой вазы для Суджон, куда она сможет непременно поставить первый букет, который ей подарит парень.       Мы проводили каждую субботу недалеко от окраины города, где располагалась мастерская с огромной печью и специальными гончарными кругами. Помню все в мелких деталях. Как отец усадил меня к себе на колени, накрывая мои ладони своими, и как мы сделали первую в моей жизни вазу. Отец тогда долго смеялся над тем, как криво все вышло, но я помню ту искорку гордости, что промелькнула в его глазах. Я пообещал, что стану лучше, непременно стану. И через год из-под моих рук выходили прекрасные вазы, горшки, незамысловатая посуда, которую мама использовала дома, и небольшие фигурки животных, что хранились на полке в комнате Суджон. Я всегда считал, что гончарное дело, это та красная нить, которая связывает нас с отцом. Это наше общее дело, наш маленький мир, в котором нет места никому кроме нас. Я хранил в памяти каждую минуту, лелея те моменты и мгновения, которые мы делили с отцом на двоих. Мой отец всегда был примером для подражания. Я гордился тем, что ношу фамилию О и могу называть его папа. Я радовался любой похвале, что слетала с его уст. Радовался каждому подаренному мне взгляду, в котором читалась гордость, и это всегда придавало мне уверенности в себе.       Я не могу вспомнить того, как эта красная нить, связывающая двух людей, стала бесцветной проволокой, что начала со временем душить меня день за днем, погружая в темноту. Не знаю, в какой момент в этой идеально вылепленной посудине наших отношений, что сотворили мы с отцом, пошла трещина. И тем более не понимаю, когда она стала настолько явной и как я не смог этого заметить. Но в один момент эта самая посудина выскользнула из наших рук, разбиваясь о жестокий бетон реальности и разлетаясь на мелкие осколки…