ATONEMENT

      «А внутри – опустошенность, крах, отчаяние…»       Я не раз упоминал, что семья была для меня, пожалуй, самым ценным и важным. Я всегда уважал своих родителей, делал все, чтобы они мной гордились и могли рассказывать друзьям и соседям о том, какой я прекрасный человек. Я старался стать примером для подражания своим сестрам. Всегда говорил им, что они могут положиться на меня и в любое время обращаться ко мне со всеми проблемами. Я всегда обещал быть на их стороне. Пожалуй, так оно и было, но…       Помните, я говорил, что не люблю зиму? Так вот, как оказалось позже, перестал я ее любить не тогда, когда отец разбил подаренный мне хрустальный шар, а тогда, когда мой собственный отец разбил меня. В том возрасте я еще не понимал многого, но и глупым меня нельзя было назвать. Я видел, как мои одноклассники бегали за девчонками из нашего класса, как проявляли знаки внимания и как те смущались в ответ на их ухаживания. Я всегда смотрел с особым трепетом на своих родителей и думал о том, что, пожалуй, такие союзы создаются на небесах. Это сейчас я уже четко осознаю, что на небесах ничего не создают, а то, что нам кажется хрустально чистым, оказывается самым настоящим ширпотребом.       Впервые это произошло зимой. Кажется, это было начало декабря, точно не припомню, но уже тогда улицы были устелены снегом, а люди старались оказаться дома после работы как можно скорее. В такую пору я предпочитал бежать после школы домой, отсиживаться в своей комнате, укутавшись в теплое пуховое одеяло, и читать. Чтение было моим другом и успокоением. Я погружался с головой в чужие истории, представляя себя на месте героев. Не раз я мысленно переписывал события, дополняя их или решая их исход иначе. Мне нравилось это, иногда я даже задумывался о том, что мог бы стать писателем, но не сложилось. Как видите, ни с чем не сложилось.       Возвращаться к тому дню мне всегда было сложно. Эти воспоминания вспарывали меня изнутри, резали тонкими лезвиями бритв, оставляя глубокие раны на бледной коже. Я помню, что в тот вечер была страшная вьюга, помню, как гудел за окнами ветер, стараясь забраться в дом сквозь щели, и помню, как трещал камин, когда я спустился на кухню. Сестры уже давно спали, а мать уехала к сестре в соседний город. Она не смогла вернуться в тот день из-за бури, но я не виню. Иногда мне казалось, что раз она мать, то должна была почувствовать неладное, должна была разглядеть изменения во мне, ведь я их ощущал слишком явственно. Я никогда не осуждал ее, но в особо тяжелые минуты нам свойственно винить кого-то другого, и я винил. Проклинал всеми немыслимыми словами, тихо ненавидел, вгрызаясь зубами в подушку, скулил, как побитая собака, и думал о том, почему именно я. Я никогда не забывал, и даже будучи мертвым, вряд ли забуду то, что мне пришлось пережить. Я всегда буду закрывать глаза и видеть незнакомый доселе оскал самого родного человека; всегда буду вздрагивать, когда кто-то будет касаться меня, и всегда буду ощущать касания шершавых ладоней на оголенных участках тела.       В ту ночь я закрылся в себе, абстрагировавшись от всего, что меня окружало. Я старался уснуть как можно скорее, чтобы утром открыть глаза и понять, что это все сон. Обычный кошмар, которые снились мне крайне редко. И знаете, я проснулся на следующее утро, и единственное, что я понял, что да, это кошмар. Вся моя теперешняя жизнь превратилась в сплошной кошмар. Тот самый, когда тело покрывается испариной, а дыхание сбивается в разы. Кошмар, в котором чужие руки касаются тебя в самых потаенных местах души и тела, вырывая по кусочку, обгладывая каждую косточку и растягивая губы в блаженной улыбке. Это был тот кошмар, когда ты сходишь сума, потихоньку погружаясь на дно поврежденным кораблем, и ты просто не можешь покинуть этот корабль. Не потому, что не хочешь, а потому, что выхода у тебя нет. Ты просто принимаешь это как должное, прикрывая тяжелые веки и выпуская последний воздух из легких. Это тот ужас, когда ты чувствуешь, как легкие заполняет вода, и тебя прожигает изнутри, будто сотнями паяльников, кто-то неумелыми движениями пытаются тебя собрать по кускам. Но ничего не выходит, да и не выйдет.       У меня не было желания быть собранным. Я был разбит вдребезги, уничтожен и надломлен во всех особо хрупких местах. Я больше не любил читать книги, а дорога в библиотеку стала для меня забытым прошлым. Я старался научиться забывать, но каждая ночь приносила мне новые воспоминания. Каждая проклятая ночь того года веяла холодом, будто из загробного мира, там, куда не ступала нога человека. Я не чувствовал себя живым. Мне казалось, что я был оболочкой, мыльным пузырем. Только коснись, и лопнет. Но похоже, что все это мне привиделось, показалось.       Наша семья все так же завтракала вместе, мать целовала нас на прощание и отряхивала невидимые пылинки с пиджака отца. В такие моменты я и сам думал о том, что может правда, показалось, но быстро откидывал эти мысли в сторону, стоило мне случайно коснуться отца. Меня прошибало переменным током с разрядом выше нормы, а все тело сводило судорогой. Я каждый раз задавался все тем же вопросом, почему никто не замечает, но каждый раз натыкался на все ту же стену, сотканную из общих завтраков, кривых улыбок и невозможно быстро бегущим временем. Поток времени стал для меня самым непостижимым, ведь оно странным образом будто останавливалось в тот самый момент, когда мозолистые ладони накрывали мои лодыжки, а я проваливался в бесконечность ночей, в которых разлагался под чужими прикосновениями. Меня пожирало изнутри отвращение к себе, собственная слабость и дух, что сломился, треснул напополам, словно обыкновенная спичка. Такая одноразовая, которой больше чем на один чирк и не хватит.       Все что я мог, это лишь ненавидеть себя за слабость. И за то, что не смог дать отпор. Эта ненависть со мной и сейчас, продолжает разъедать меня, разливаясь кислотой по венам и выжигая слишком явные узоры на тонких запястьях. Мне не раз говорили, что эта ненависть мешает мне жить, но что они могут знать об этом. Что они могут знать о тех чувствах, что я испытывал каждый раз, когда чужое дыхание опаляло кожу, оставляя на ней болезненные ожоги. Что они могут знать о том, как скрывать синяки на собственном теле, чтобы никто не заметил. Что они могут знать о том, как скрыть отчаянье, боль и горячие слезы, которые я хранил в себе, как хранят старые фото между страницами любимых книг. Я собирал каждый осколок себя самого, складывая их в шкатулку и надеясь, что однажды я смогу собрать из них то, что было. Но тогда не нашлось никого, кто бы сказал мне, что все мои надежды и все мои однажды - это пустой звук.       Я ненавидел зиму с каждым наступившим днем, ненавидел каждую букву, которая присутствовала в одном лишь названии. Я задыхался от морозной свежести и, разъяренный праведным гневом, топтал чертовы снежинки, ломая их хребты, как мой собственный отец ломал меня. День за днем, каждую ночь, почти год…       Проклятый год, за который семья стала для меня проклятием. Клеймом и собственным адом с палачом, в лице самого родного…