ATONEMENT

      «Неужели жизнь — это не более чем игра на выживание в душном зале, где ты мечешься в четырех стенах, без конца передвигая деревянные плахи?..»       В тот день, это была среда, я задержался в школе, потому как обещал помочь учителю проверить контрольные работы. За окном уже давно стемнело, а зимнее небо смотрело почерневшими глазами на все вокруг. Было в нем что-то такое, что вызывало во мне тревогу. Казалось, дотронься до него, и тебя неизбежно затянет в удушающие объятия. Странное чувство волнения усиливалось с каждым пройденным кругом минутной стрелки, а я все никак не мог унять свое колотящееся сердце. Я не мог найти в своей голове ни единой причины для волнения и тревоги, но эти чувства будто набатом били где-то под ребрами; казалось, они пытаются мне что-то сказать, от чего-то предостеречь и о чем-то предупредить. Я все еще виню себя за то, что не послушался внутреннего голоса, за что и поплатился собственной жизнью.       Закончив с тетрадями и попрощавшись с учителем Ли, я побрел на первый этаж, по пути натягивая свой пуховик и думая о том, как буду возвращаться домой. Я решил, что было бы не плохо сократить путь, но, выйдя на крыльцо школы, увидел знакомый силуэт. Отец стоял у своего старенького форда, а его лицо выражало глубокую задумчивость. Я не знал, зачем он здесь, но когда наши глаза встретились, мое тело охватил странный озноб, а рвотный позыв подкатил точно к горлу, заставляя вздрогнуть от пронзающего взгляда карих глаз. Отец растянул губы в улыбке, не в том оскале, что я привык видеть вот уже почти год, а в той улыбке, которую я так любил. Спустившись с лестницы и подойдя ближе, я кивнул ему с вопросительным взглядом, на что он лишь открыл передо мной дверь машины, безмолвно приглашая внутрь. В тот момент я впервые почувствовал себя загнанным в угол. Я не мог отказать, выказав свой страх, не мог убежать подальше от этого человека, а все, что мне оставалось, это лишь забраться в машину, искренне надеясь, что тревога, разрывающая меня изнутри, это всего лишь мое воображение.       В машине было немного прохладно, и мои пальцы начали замерзать, отчего я сильнее натягивал рукава пуховика, стараясь хоть немного согреться. На температуру воздуха не влияла погода за окном, ведь в салоне работала печка, но последний год, находясь рядом с отцом, меня всегда пробирало до костей, а кончики пальцев больно покалывало. Из колонок раздавался хорошо знакомый и не менее любимый голос Луи Армстронга, но почему-то именно сейчас его Hello, Dolly вызывала во мне странное отвращение, и хотелось закрыть уши, чтобы не слышать ни единого звука.       Я не спрашивал, куда мы направляемся, потому как выехав на трассу, я понял все сам. Дорогу к гончарной мастерской я знал наизусть, потому мне не составило большого труда понять, что мы направлялись именно туда. Я впервые ехал в мастерскую в среду. Нашим днем по-прежнему оставалась суббота, и, пожалуй, это единственное место, где, даже в присутствии отца, я забывал обо всем. Мы не прекращали ездить туда потому, что это была некая традиция. А перестань мы так внезапно проводить субботу там, кто-то бы явно что-то заподозрил. Отцу этого было не нужно, потому я исправно ездил с ним туда, где хотя бы на пару часов мог закрыться в своем собственном мире.       Глубоко задумавшись, я не услышал, как машина остановилась у заднего входа, а отец смотрел на меня странным, пронизывающим насквозь взглядом через зеркало заднего вида. Ничего не сказав, он покинул машину и направился к двери в мастерскую. Что-то внутри меня кричало до сорванных связок, выло пожарной сиреной и умоляло о том, чтобы я не выходил. Чтобы остался сидеть в пропитанной запахом отца, смешанным с едкими нотками бензина, машине, а еще лучше, сорвался и бежал прочь. У меня немного подрагивали пальцы, когда я пытался открыть двери машины, что получилось лишь с третьего раза. Каждая деталь того момента кричала мне о том, что мне в пору бы остановиться, убегать как можно дальше, затеряться в густых зарослях этого проклятого леса, что обнимал нас со всех сторон. Но я не послушал. Не знаю, собственная глупость или простая беспечность, но я лишь покорно пошел за отцом, входя в знакомое помещение. Внутри, на удивление, было очень тепло, и я заметил, что в огромной печи потрескивали дрова, а отец стоял около нее, пустым взглядом смотря на огонь. Меня удивило то, что печь растоплена, особенно удивило то, что растоплена она была, кажется, очень давно, но я не стал зацикливаться на этой мысли. Температура воздуха прогрелась слишком хорошо, и в зимнем пуховике становилось невыносимо жарко. Задумавшись, я не заметил, как отец уже давно одел рабочий фартук, занимаясь приготовлениями к началу работы.       В свои четырнадцать мне никогда не приходилось пользоваться интуицией, возможно, потому она и подвела меня. Может именно поэтому я проигнорировал внутренний голос, который пытался сигнализировать о том, что мне стоит быть осторожнее. Я все еще прекрасно помню тот момент, когда скинул пуховик, оттягивая ворот рубашки, чтобы кожа почувствовала свежий воздух. Отец тогда не обращал на меня никакого внимания, будто он пригласил меня на какое-то представление. Все это было порядком похоже на театр одного актера, а я был лишь сторонним наблюдателем, до поры до времени.       Сейчас, когда я закрываю глаза, то четко помню тот направленный в мою сторону взгляд. В нем было написано все будто на ладони, а я смог заметить лишь языки пламени, что играли на лице отца, когда он похлопал по месту перед собой. Я все еще могу с точностью описать тот момент, когда мои ноги, будто налитые свинцом, сделали первые шаги, я опустился между ног отца, присаживаясь к нему спиной, как делал это в детстве, когда он учил меня гончарному искусству. Я все еще ощущаю горячее дыхание на своей шее, а по спине пробегает холодок от одного лишь воспоминания о шершавом языке и острых зубах где-то в районе холки.       В моей голове все еще звучит тяжелое дыхание у самого уха, а каждая клеточка тела горит неистовым огнем, выжигая меня целиком. Мне кажется, что я все еще кричу по ночам, хоть в небесной сфере всегда день. У меня все еще саднит горло, и я не могу пошевелиться, когда память слишком услужливо подкидывает картины того вечера. В тот момент мне казалось, будто меня живьем закинули в печь. Знаете, то чувство, когда тонкой кожи касаются языки пламени, и она начинает жутко болеть и ныть. Ныть как не зажившие раны, на которые надавливают острием хорошо наточенного ножа. Чувство, будто тебя ломают изнутри, пробираясь под кожу, разливаясь в тебе горячей лавой; растекаясь ядом по венам; присаживаясь в уголке и начиная по очереди крошить каждую косточку, улыбаясь дикой улыбкой и спрашивая ну как, нравится?..       В тот момент я умирал. Умирал каждой клеточкой искалеченной души и тела. Мне казалось, будто демоны поглощают меня с головой, а я кричу, хриплю, харкаю непонятно откуда взявшейся кровью. Я чувствовал, как мои щеки стягивает от соленой влаги, как щиплет глаза, а где-то в области поясницы стреляет жуткой болью. Мне казалось, что меня рвут на части дикие собаки: безжалостные, жаждущие свежего мяса. Я видел перед собой расплывающийся силуэт чудовища со звериным оскалом. Меня оглушали противные звуки стонов, смешивающиеся с грязью и потом. Мне было противно от того, что происходит. Я был втоптан в грязь. Я сам был олицетворением той грязи, которой был испачкан изнутри.       Я помню, как метался по грязному бетону, чувствуя, как моя кожа превращается в подобие непонятного месива. Чувствовал, будто мне разрезают тонким скальпелем живот, вытряхивая все внутренности на холодный пол, и, тыкая пальцами, кричат мол гляньте, какой он грязный; посмотрите на это подобие человека; вы видите, как он жалок?.. И я был жалок. Я не просто кричал и просил; я умолял, унижался и молился всем богам, чтобы все это остановили. Но разве тот, кто сидит там, на верху, кажется, его называют всевышним, разве ему было дело до какого-то мальчишки, чья жизнь ускользала, словно песок в песочных часах. Никому не было дела. А я только чувствовал чужие руки. Везде. Каждым участком тела, будто их были десятки, сотни. Меня трогали со всех сторон, крутили в руках, как безвольную марионетку, а я ничего не мог. Ничего.       Момент, когда я сдался? Нет, его я не помню, в тот миг для меня все слилось в единую гамму боли и страха. Да и разве это имеет значение, я все равно здесь, а воспоминания – это жалкое напоминание того, что я не смог. Напоминание собственного бессилия; горечь момента; грязь в каждой букве имени и бесконечная боль. Я словно хожу по кругу. Остаюсь один на один с собой, раскладываю все мысли и воспоминания по полкам, а потом в порыве отвращения к самому себе сгребаю все в кучу. И опять по новой.       Я тогда не понял, что произошло. Это уже попав сюда, я осознал, что умер. Не знаю точно, от отчаянья, или может отец нарочно сделал это со мной, но мне не было больно. Все что я чувствовал, это – пустота.       Воспоминания всегда отнимают у меня много сил. Особенно воспоминание о собственной смерти. Даже сейчас. Сидя на одной из лавочек в парке, мне жутко хочется спать, и слабость накрывает с головой. Глаза слипаются, а голова приземляется на чужое плечо. Запах свободы. Чонин. Он странный. Он всегда оказывается где-то поблизости, когда я, сам того не понимая, нуждаюсь в нем. Он может быть совсем рядом, сидеть под боком и так же прожигать взглядом пустоту перед собой, а может быть просто где-то совсем близко, стоит только рукой подать. По-прежнему ничего не говорит, только смотрит и сжимает в руке кулон. Чонин – мое спокойствие; мое спасение; мой штиль в бушующем океане; лекарство от той болезни, что я называю отчаянье. Мне кажется, будто он – это то, что я должен понять. Тот вопрос, на который должен найти ответ. И я постараюсь, обязательно постараюсь...