ATONEMENT

      «…Дойдя до последней черты, когда жизнь уплывает, словно лодка от берега, начинаешь хвататься за смерть, как за спасательный трос, в котором и есть твое избавление.»       Сейчас, сидя в огромном кресле своей квартиры, я похож скорее не на маленького человека, а на брошенного в дождливую погоду щенка. Мне кажется, будто за окном солнце разъедает все вокруг, а я сижу здесь, в пустой комнате, наедине с самим собой и стараюсь не задохнуться от собственных воспоминаний. Я чувствую свой стеклянный взгляд, будто смотрю на себя со стороны, и, честно сказать, мне становится страшно. Когда я вспоминаю прошлое, когда вспоминаю тот день, вечер…       Когда отец закончил со мной, он навалился на мое хрупкое тело, а я отсчитывал удары собственного сердца, которые стихали с каждым его вдохом. Буквально каждой клеточкой я чувствовал, как пропитан чужим запахом тела, потом и пылью, что витали в мастерской. Я помню, как он перевернулся набок, укладываясь возле меня, а я не мог пошевелиться. Я смотрел в потолок, следя за тем, как блики огня из печи играют на потрескавшейся побелке, и ощущал на кончиках пальцев свой конец. Лишь спустя мучительно долгие минуты, когда я увидел, как отец прижимает мое тело к себе, я понял, что наблюдаю за всем со стороны. Я был похож на разодранного в клочья голубя, которого поймал дворовой кот. Измучен, искалечен, убит. Отец прижимал меня к груди, покачиваясь из стороны в сторону и напевая песню. Колыбельную. Я почему-то вспомнил детство…       Меня всегда укладывала спать мать. Она читала мне какую-нибудь сказку, после чего гасила свет и прикрывала за собой дверь, думая, что я сплю. Но я не спал. Каждый раз я ожидал, когда дверь снова отворится, а сквозь тонкую полоску света я увижу силуэт отца. Он всегда заходил ко мне. Открывал тихо двери, подходил ближе к кровати и, поправляя спавшее одеяло, садился у ее подножья. Он опирался боком, беря в свои огромнее теплые ладони мою маленькую ручку и, поглаживая ее большим пальцем, начинал петь колыбельную. Он знал, что я не сплю, всегда знал. Но мы никогда не говорили. Мы никогда не нарушали той тишины и покоя, которые создали вместе. Это был еще один наш секрет, который мы так трепетно оберегали.       Я почувствовал, как моей ладони коснулись прохладные пальцы, заставляя открыть глаза. Возле моего кресла, в котором я упивался всеми болезненными воспоминаниями своей жизни, сидел Чонин. Он всегда безмолвно появлялся из неоткуда, усаживаясь у моих ног и прикрывая глаза, будто пытаясь впитать в себя всю мою боль. Я был благодарен ему, и он об этом знал.       Мне всегда тяжелее всего даются воспоминания того дня и того, как безжалостно обошелся со мной отец. Я всегда думал, что какой бы грех не совершил человек, у него так или иначе есть шанс на искупление. Шанс раскаяться и расплатиться за свой поступок; отец же не оставил для себя ни единого. Знаете, смотреть со стороны, как твой родной человек, твоя кровь, твоя семья, безжалостными движениями разделывается с твоим искалеченным телом, будто это кусок мяса, из которого ты собираешься приготовить обед; это, пожалуй, до истерики смешно. Вы не ослышались, я не оговорился, смешно. Я помню, как стоял в стороне, задыхаясь от громкого истерического смеха, сотрясался будто в конвульсиях, вытирал соленые слезы с побледневших щек, которые катились все от того же дикого и необузданного смеха, что пробирал до костей. Я надеялся, что мой отец услышит меня, остановится. Надеялся, что он прекратит раздирать меня на куски, будто изголодавшееся животное. Я помню, как вся его одежда пропиталась алыми разводами, помню, как даже меня начинало подташнивать и мутить от вида на происходящее. Я безмолвно кричал, умолял остановиться, прекратить. Но он не слышал, а потом…       Что вы знаете о безысходности? Наверное, у каждого она выражается по-своему. У меня она измерялась в секундах, которые, будто в режиме замедленной съемки, растягивались в минуты и утекали бесконечностью момента, когда мое тело исчезало в огромной печи, а я не мог ничего поделать. Я умер, но ощущение того, как языки пламени облизывали мою кожу, я не забуду никогда. Мне казалось, будто эта горячка не кончится никогда. А потом пустота. Я помню, как пытался уцепиться за что-то, что помогло бы мне остаться на земле. Но все попытки увенчались провалом. А потом я попал сюда, в небесную сферу. Я все еще видел отца, все еще не мог поверить, что он сотворил такое с родным ребенком. Но еще больше я не мог поверить, что после этого он сможет так же просто вернуться в наш дом. Туда, где его будут ждать любящая жена и две дочери. Туда, где уже никогда не буду ждать я…       - Мы не способны отменить прошлого, но способны отказаться от него. У нас есть на это право, вопрос только в том, хочешь ли ты этого. – Я никогда прежде не слышал, чтобы Чонин говорил о чем-то с такой уверенностью. Он вообще редко разговаривал, потому я внимательно слушал, стараясь понять, что он пытается до меня донести. Мне казалось, будто это одна из тех загадок, одна из тех истин, до которых я должен докопаться сам. Он буквально видел меня насквозь, когда я врал, когда просто молчал, даже когда думал. Я был для него той книгой, которую люди обычно хранят под матрасом, обещая вернуться к ней рано или поздно, чтобы окунуться в тот мир и в ту историю, которую уже пережили однажды. – Ненависть такое же чистое чувство как и любовь, - продолжил он, а я, прикрыв глаза, старался понять, в какую сторону мне стоило бы развернуть этот словесный кубик Рубика, чтобы цвета слились в единую гамму, - просто оно лишено страсти и наполнено ледяным рассудком, - изрек Чонин, поднимаясь с пола и покидая мою квартиру.       Я понял, что он хотел мне сказать. Понял, что он пытался помочь мне понять, что я чувствую к своему отцу. Ненавижу ли я его? Возможно. Желаю ли ему испытать ту же боль, что испытал я сам? Ни в коем случае. Люблю ли я?.. Именно здесь я понял, что не знаю, что чувствую к этому человеку. Я не мог найти ответа на тот вопрос, на который бы раньше ответил не задумываясь.       Прикрыв глаза, я снова погрузился в воспоминания. Я помню, как отец смотрел на огонь, медленными движениями вытирая лезвия огромного ножа о старый рабочий фартук. Мне было противно, этот мужчина был для меня чужим. Его глаза не выражали ничего. Они не светились как раньше, в них что-то потухло, потухло навсегда, и этот свет нельзя было больше вернуть. Он был похож на старого мясника, мистера Квона, который работал на рынке, недалеко от нашего дома. Мама всегда покупала у него лучшую вырезку в округе. Я помню, как однажды пошел с ней, желая помочь с тяжелыми сумками. В тот день, это было лето, на рынке толпилось слишком много народу, а я старался держаться за Минджи как можно крепче, чтобы не затеряться в толпе. Я хорошо помню, как запах мяса неприятно щекотал чувствительные рецепторы, заставляя меня поежиться, а рвотные позывы подкатить к горлу. Мистер Квон тогда посмотрел на меня как-то странно и, ухмыльнувшись, достал огромный нож, на моих глазах разделываясь с только что убитым кроликом. С того дня я никогда больше не видел этого мужчину, но его образ в детской памяти поселился надолго. Сравнивая отца с ним, я понял, что он вызывает у меня такое же отвращение. Мне хотелось отвернуться, убежать как можно дальше, но я не мог. Я просто стоял и смотрел. Смотрел, как рвутся все невидимые нити, что связывали нас всю мою жизнь. Как ломается невидимое зеркало души отца, а он не может с этим ничего поделать. И я не мог. Не мог или не хотел.       В тот день, попав в небесную сферу, я и познакомился с Чонином. Мы молча бродили по окрестностям нового для меня мира, и я старался не думать о том, что происходит там, на земле. Я боялся думать о том, что будет с моей семьей. Она уже давно стала немного надломленной, но, кажется, весть о моем исчезновении, а вскоре и смерти, сделает этот надлом более ощутимым, после чего она и вовсе вся распадется на мелкие кусочки.       Все, что оставалось мне, – наблюдать и ждать…