ATONEMENT

      «Истина заключается в том, что граница, разделяющая живых и мертвых, подчас бывает смутной и зыбкой...»       Я ждал. Не знаю чего, но покорно оставался стоять на месте, следя за своим отцом сверху. Он не выглядел потерянным или разбитым, я не видел страха в его движениях, наоборот. Он будто давно распланированными действиями старался как можно скорее избавиться от всего, что хотя бы маленькой деталью могло указать на то, что произошло здесь часом ранее. Я помню, как последней вещью, что отправилась в огромную печь, стал его старый фартук, после чего он закрыл ее железным ставнем и уселся на пол, опираясь спиной о холодную стену. О чем он думал, мне было неизвестно, я не мог читать его мысли. Все, что я мог увидеть, это прикрытые веки, подрагивающие ресницы и размеренно вздымающуюся грудь. Он дремал…       В день, когда я попал в небесную сферу, кроме Чонина я познакомился еще кое с кем. Его звали Джунмён. Он был намного старше нас, ему было чуть больше двадцати, и он находился здесь уже более года. Как я узнал позже, Джунмён был тяжело болен и попал в небесную сферу после того, как полтора года провел в больнице под присмотром врачей. Он рассказывал, что на земле у него остались младший брат и мать. Их отец умер, когда он был еще ребенком, но он пока еще не встречался с ним здесь. Он редко наблюдал за своими родными. Джунмён говорил, что когда мёртвые отпустят живых, живые смогут жить дальше, и он старался отпустить. Я часто задумывался над этой фразой, когда наблюдал за земным миром, но все еще не отпускал. Не отпускал отца, а за ним тянулась и вся семья.       В тот вечер я наблюдал за своей матерью, которая хлопотала на кухне. Сонхи играла в гостиной, у камина свернувшись калачиком посапывал наш пес, а Суджон сидела в своей комнате и делала уроки. Я видел, как мама изредка поглядывала на часы и волновалась о том, почему меня все еще нет дома. Я знал, что в душе она надеялась на то, что, возможно, я с отцом, хотя было видно, что она сама мало в это верит. Я чувствовал, что когда входная дверь хлопнула, а на пороге кухни появился отец, сердце мамы пропустило удар. Помню, как она спросила не с ним ли я, на что он лишь покачал головой и, поцеловав ее в щеку, направился в душ, говоря, что я уже взрослый мальчик, а на улице не так и поздно, мог задержаться у друзей. Я помню ту горечь в легкой улыбке матери, и то, как она сжала тонкими пальцами края кухонного фартука, закусив губу. Ее сердце подсказывало ей, что что-то не так, но она все же надеялась, что это только предчувствие. Она ощущала раскол точно так же, как его видел я.       Джунмён говорил мне, что мы не имеем права спускаться на землю, но это не мешало мне наблюдать за отцом на расстоянии вытянутой руки. Оставив маму на кухне, он поднялся в их спальню и направился прямиком в ванную комнату. В мастерской был душ, именно там отец смысл с себя то, что осталось для него напоминанием обо мне, но этого было недостаточно. Недостаточно принять один раз душ, чтобы с тела сошла кровь и грязь, которой он был пропитан насквозь. Я помню, что он провел под теплыми струями воды не менее часа. Небольшую ванную комнату окутали тяжелые клубы пара, а свет отец не включил. Было темно, но я, в силу своих новых возможностей, мог рассмотреть его. Я следил за тем, как прозрачные капли скатываются по его лицу, прикрытым векам, губам, а в голове невольными картинками, будто кусочки кинопленки, всплывали кадры того, как эти самые губы оставляли противные касания на моих щеках. Мне казалось, будто я испытываю сам себя на прочность, прокручивая события того вечера в голове и проверяя собственную выдержку. Я с каким-то жадным интересом рассматривал лицо отца, которое не выражало ни единой эмоции. Мне казалось, будто он собрал все чувства, что были в его душе, и спрятав их поглубже, в дальний ящик своего сердца, теперь просто старается вернуться к обычной жизни, выстраивая в голове картины будущего.       Больше всего я думал о том, как он будет жить со всем этим дальше. Как будет просыпаться утром, завтракать за общим столом, ходить на работу и проводить в книжном магазине весь день. Как будет ходить между стеллажей с книгами, которые я прочел все, от корки до корки, и даже не вспоминать о том, что сделал. Мне хотелось увидеть, как он будет смотреть в глаза маме, своей жене; как объяснит Сонхи, куда делся ее старший брат; и как будет успокаивать Суджон тихими все будет хорошо.       Моя мать не спала всю ночь. Я наблюдал за тем, как она сидела у камина и потухшим взглядом смотрела за тем, как тлели последние угольки. Мне казалось, будто я находился рядом, пытаясь дать ей подсказки, чуть вспыхивающими огоньками. Хотелось закричать, что вот он я, только прислушайся, присмотрись, и ты обязательно увидишь. Но все было тщетно. Каждая попытка обрушивалась на меня очередным провалом, и все, что я мог, это лишь смотреть за тем, как моя семья рушилась на моих глазах…       Ночь в день случившегося была для меня самой долгой. Как оказалось, не спала не только мать. Отец лежал на заправленной кровати и прожигал пустым взглядом потолок. Он издавал какие-то странные звуки, и спустя несколько мгновений, я с ужасом осознал, что он поет колыбельную. Ту самую, которую каждую ночь на протяжении всей моей сознательной жизни, он пел, сидя у моей кровати. У меня в груди сжималась пустота, которой я был наполнен. Я не понимал, зачем он снова издевается надо мной, зачем бередит все еще свежую рану, касаясь своими руками и занося все новую и новую инфекцию. Он не плакал, на его лице не было ни единой морщинки, не вздрогнул ни единый мускул. Он лишь тихо пел колыбельную, складывая ноты в мелодию, слово к слову, и вновь нанося мне удары огромным острием ножа, как там, в мастерской.       Суджон была в своей комнате и, скрутившись калачиком под одеялом, сжимала в руке мой любимый томик шекспировских сонетов. Мне казалось, будто она чувствовала меня, и от этого становилось немного легче. Мне хотелось присесть рядом, погладить ее по все еще влажным после душа волосам, спросить, как она провела день в школе и как продвигается ее подготовка к олимпиаде по математике. Мы не были близки настолько сильно, но нас связывали особые отношения, и я всегда находился рядом с Суджон, невидимой тенью. Теперь я сполна осознал значение быть тенью, и, честно говоря, я бы много отдал, чтобы не знать этого.       В ту ночь даже Сонхи плохо спала. Она ворочалась в кровати, а я каждый раз порывался подойти и поправить сбившееся одеяло, чтобы малышка не замерзла. Мне хотелось сходить в свою комнату и взять с полки любимую книгу сестренки, лечь рядом на ее кровать и, уложив ее голову на свою грудь, тихо читать ей об очередных приключениях странной девочки Пеппи, замечая, как заинтересованно горят маленькие глазки-бусинки моей Сонхи, после чего она бы непременно засопела, убаюканная моим голосом. Но у меня больше не было на это права. Не было права говорить, касаться, обнимать. У меня не было ничего, кроме маленькой, но такой нужной возможности - наблюдать.       Утром, в девять часов, полиция города уже была на ушах. Даже правило о том, что после исчезновения человека нужно ожидать три дня, сейчас не действовало. В семидесятых годах пропажа детей, особенно в таких маленьких городах, как наш, была редкостью. Потому поиски каких-либо следов и улик начались незамедлительно.       Я помню, как полицейские опрашивали соседей; как несколько офицеров приехали в школу и расспрашивали учителя Ли о том, во сколько я ушел. Если бы не тот факт, что у учителя было собрание после моего ухода и это обеспечило ему стопроцентное алиби, уверен, местная полиция обязательно повесила бы на него обвинения в моем исчезновении. Но им пришлось забыть об этом. Моя мать попросила отгул на работе и весь день просидела у телефона, надеясь, что я могу позвонить в любой момент. Сонхи они отправили к нашей бабушке. Ребенку незачем было находиться в доме, где воздух был пропитан неизвестностью, а вопрос "где Сэхун?" болезненно резал без ножа.       Отец в тот день тоже не открыл магазин, но и дома он не остался. Весь день он провел в мастерской, на окраине города. Я не мог вразумить, как этот человек может возвращаться туда, где только вчера лишил своего ребенка жизни. Отнял жизнь, как хулиганы отнимают деньги у школьных ботаников. По какой-то прихоти, без зазрения совести и без наказания. Я пытался понять, как он может дышать воздухом, в котором все еще витает запах и привкус металла, а потрескивающие в печи дрова будто напоминают каждым мимолетным треском о том, как он сломал все, собственными руками. Как он может так спокойно сидеть за гончарным кругом, делать очередную неудавшуюся вазу и не винить себя за содеянное. Но хуже всего то, что он продолжал петь, будто сломанный магнитофон, на повторе, раз за разом... Все эти вопросы отдавались тяжестью в голове, заставляя меня снова и снова возвращаться на год назад. Мне хотелось понять, почему, почему он так поступил, где была моя ошибка, и была ли вообще. Я анализировал, копался в себе, но все равно не находил ответа.       - Он знает, что ты сейчас далеко; а кто далеко, тот скоро непременно вернется…       Чонин, как всегда, сказал только это, и я понял: он знает. Он знает, что я не ушел, и никогда не уйду. Всегда буду ходить тенью; не дам забыть; и однажды, однажды мы обязательно встретимся, снова…