Когда цветут липы

Не будучи в силах избавиться от него, вечно преследуемый напевом твоей песни, видя вечно на моём молитвеннике твои пляшущие ножки, вечно ощущая ночью во сне, как твоё тело касается моего, я хотел вновь увидеть тебя, дотронуться до тебя, знать, кто ты, убедиться, соответствуешь ли ты тому идеальному образу, который запечатлелся во мне… Виктор Гюго, «Собор парижской Богоматери»

Когда у Маринетт появляется свободное время, она посвящает его развитию своего дизайнерского таланта. Уже и не сосчитать, сколько альбомов занято набросками, сколько вещей сшито её трудолюбивыми руками. Мир, который окружает её — это неиссякаемый кладезь новых идей, прорва вдохновения, которое невозможно не почувствовать. Целая планета ведёт неторопливый, серьёзный разговор — нужно только остановиться и послушать. Это-то она умеет. Сегодня она вспоминает про обещание, которое столь легкомысленно дала Коту Нуару. Вернее, не то чтобы «вспоминает» — продолжает то, что начала. Она решила сделать платья и передать в них своё восприятие супергероев. То, как она их видит глазами Маринетт. Разве не об этом он её просил? Ветка липы, сейчас уже выброшенная по причине отсутствия цветов, послужила опорной точкой. Маринетт собирается сделать платьям пышные юбки длиной чуть выше колена, а верхние их части прикрыть собранной в мелкие складочки тканью, ниспадающей вниз наподобие лепестков. У неё есть достаточно ткани в горошек, которой она подбивала плащ Альи, и теперь самое время взяться за первое платье. Она расстилает ткань на полу и начинает работу. Тикки крутится рядом, так и норовя внести посильную лепту. Девушка тихонько посмеивается, не пытаясь, однако, как-либо помешать своей квами. Она не собирается просить её не лезть под руку: слишком сильно они привязаны друг к другу какой-то родственной, сестринской любовью, и в этой смешной, наивной попытке помочь видна только искренняя забота. В распахнутое окно льётся солнечный свет, лёгкий и по-летнему ласковый ветерок треплет занавески: они то надуваются парусами, стремясь всем своим существом на улицу, то резко опадают, скрываясь в комнате. Люк, ведущий на крышу, также открыт: сегодня чересчур жарко, а Маринетт не любит находиться в душном помещении. Воздух наполнен тем самым желанным благоуханием лип, и это действует на девушку расслабляюще. Она с упоением дышит, чуть ли не ощущая потребность в сладком запахе большую, чем в кислороде. Из головы улетучиваются все плохие мысли, хорошие же бессвязно бродят туда-сюда, изредка собираясь в цельные логические цепочки. Девушка работает едва ли не машинально, пребывая в том состоянии, когда думать ни о чём не хочется, а ежели и получается, то совершенно случайно; в том состоянии, когда весь мир замолкает и существует только ощущение блаженства, чистой и невинной радости. Тикки улавливает её настроение и не смеет нарушить идиллическое молчание. Она проворно летает рядом, подхватывая куски ткани, откладывая в сторону обрезки, подавая булавки. Мелочи, а ведь именно такой и должна быть квами: чувствующая своего хозяина, всегда готовая помочь, поддерживающая, когда это нужно. Она старается быть образцовой квами, чтобы оставлять у своих Ледибаг в душе только благодарность и чувство дружбы. Тысячелетиями старается. Кто знает, может, у неё получилось? Но ей нельзя напрямую об этом говорить. Вообще, это очень странный и интересный подпункт её задач: некогда было определено, что и кому квами рассказывать может, а что — нет. Так, допустим, она не имеет права делиться даже подозрениями о том, кто может скрываться под маской Кота Нуара. На первый взгляд, просто смешно. Это всего лишь догадки, которые могут возникать и у супергероя. Но Тикки трепетно относится к законам. Она знает, что запреты и ограничения возникают не на пустом месте. Пожалуй, она даже слишком законопослушна. Но это и к лучшему. Маринетт слегка отгоняет от себя дрёму разума, когда приходит время сшивать детали будущего платья. Она вихрем взлетает с пола, несётся к швейной машинке, радуясь, что ей не надо менять нити: необходимый цвет остался после предыдущей работы. — У тебя глаза горят, — довольно замечает Тикки. Она уже давненько не видела девушку такой: щёки разрумянены, волосы трогательно растрёпаны, глаза светятся энтузиазмом и чем-то возвышенным, похожим на вдохновение. — Вот и хорошо. Мы с тобой закончим это платье уже сегодня! Квами нравится, как она произносит это «мы». Так, словно они и правда одно целое. Чудо, а не девушка. Весело стрекочет швейная машинка, резво ездят из стороны в сторону части будущего наряда, а Тикки наблюдает за всем этим с плеча своей подруги. Ей кажется настоящим волшебством то, как ловко Маринетт может создать чуть ли не произведение искусства из куска ткани и мотка ниток. Девушка беззаботно напевает, и Тикки не может понять, что именно. — Что ты поёшь? — Партию Квазимодо из «Нотр-Дам де Пари». — Из собора? — Из мюзикла, глупышка, — смеётся она. — Был такой французский писатель, Виктор Гюго, и он однажды написал книгу о горбуне-звонаре и прекрасной цыганке. Звонарь жил в Нотр-Даме, и в честь этого храма и была названа книга. А потом по роману поставили мюзикл. — Наверно, это очень романтичная история. — Как-нибудь почитаем вместе, — пожимает девушка плечами, и Тикки ворчит, поскольку, совершенно не ожидая такого коварства, падает с плеча. — Ой, прости, пожалуйста. Я не хотела. — Я знаю. Она всё-таки вынуждена пересесть: Маринетт кладёт на кровать основную юбку и берёт следующие выкройки, вновь погрузившись в отрешённое состояние.

***

Его неудержимо тянет к Маринетт, к этой маленькой смешной девушке, и он сам не знает, почему. Ему просто хочется находиться с ней рядом, слышать её голос, едва ли не физически ощущать её смущение, сменяющееся задорной нахальностью. Хочется, чтобы она с удовольствием проводила с ним время. Чтобы она принадлежала только ему. Эта неожиданная мысль сбивает его с толку. Он отталкивается руками от стола и раскручивается в кресле. Необходимо рассмотреть это странное желание со всех сторон. Чтобы она принадлежала только ему. Как это — только ему? Он почти уверен, что может объяснить это сам себе. Он хочет, чтобы её ласковая и добрая улыбка была обращена в первую очередь к нему. Чтобы о нём, а не о ком-то другом она беспокоилась изо всех своих сил. Чтобы ему — ну, и Алье, пожалуй — она доверяла свои сокровенные мысли, мечты и сомнения. Чтобы именно его образ не изглаживался из её памяти. Чтобы она… любила его? Наверное, это можно охарактеризовать так. Он понимает, что влип в серьёзную переделку: он собирается добиться Ледибаг, потому что он влюблён в неё, но в то же время ему хочется заслужить любовь Маринетт. Между ними обеими в этом случае огромная разница. Воспоминания о Ледибаг преследуют его повсюду, рассказывая об её ловкости, смелости, решительности. О том, как она себя ведёт с Котом Нуаром. Он очарован её манерой поведения, теми её качествами, которые она позволяет узнать. Она — яркая. Маринетт видится ему совсем иначе. Незаметная, но такая притягательная для него. Воспоминания о ней окрашены в пастельные тона. Её хочется защищать от всего подряд, настолько беззащитной она выглядит. Ледибаг — олицетворение красного цвета, его жизненная сила, его активность, его жар. Маринетт — тень красного, нежный розовый, его томление, его медлительность, его хрупкость. Ледибаг — это безграничная вера в себя, в свои возможности. Маринетт — это робкая неуверенность и недоверчивое отношение к самой себе. Ледибаг — это девушка, которая никогда не устаёт напоминать Нуару, что они всего лишь напарники. Маринетт — это девушка, которая не отталкивает его с таким упорством и даже относится к нему с лёгкой симпатией. Рядом с Маринетт он чувствует себя непринуждённо, как нигде больше. Каким-то волшебным образом она создаёт вокруг себя доброжелательную обстановку. — Плагг, я так больше не могу! — Адриан устало откидывает голову на спинку кресла. — Что ты там опять не можешь? — отвлекается Плагг от обеда. — Со стороны Маринетт несправедливо быть такой всей из себя положительной. — Неужели любовь всей жизни пошатнулась перед очередным женским личиком? — Не смешно, — морщится юноша. — Я запутался. — В двух девушках? — Сейчас лопну от смеха. В себе. — А я-то решил… Адриану настолько хочется увидеть Маринетт, что он не даёт квами договорить и превращается в Кота Нуара. Он пытается скрыть от себя, что в этом порыве есть показатель его слабости и страха. Он боится думать о Ледибаг. Боится, что он ей противен после того поцелуя. По дороге он срывает липовую ветку, ощущая прилив нежности при мысли о том, как обрадуется Маринетт. С ним определённо творится что-то не то, думает он, вдыхая тягучий аромат. И это «не то» его очень и очень настораживает. Напротив пекарни он ненадолго задерживается на крыше и смотрит с помощью жезла, нет ли в комнате Маринетт кого-нибудь ещё. Она сидит одна, спиной к нему, и он перемещается на крышу пекарни. Люк в комнату открыт словно специально для него, и он радуется тому, что избавлен от лишних проблем по проникновению в помещение. Маринетт не слышит, как Нуар спускается в комнату. Она всё так же продолжает напевать, с улицы доносится шелест листвы, голоса прохожих и шум автомобилей, а здесь весело стрекочет швейная машинка. Но это замечает Тикки и успевает спрятаться за шкафом как раз вовремя, чтобы обернувшийся Нуар ничего не увидел. Он смотрит на готовое платье, привлечённый его расцветкой, и на его губах играет радостная улыбка. Когда он просил её придумать что-нибудь, связанное с ним и Ледибаг, он не думал, что она воспримет это всерьёз. Но он в восторге от того, что она исполняет обещанное. Машинка замолкает, и Кот подходит к девушке почти вплотную. Ему видно, как она наматывает на ладонь только что сшитый пояс, и слышно, что она поёт. И днём, и ночью лишь она передо мной. Какая невероятная правда. Он негромко кашляет, привлекая к себе внимание. Маринетт разворачивается на стуле и оказывается лицом к лицу — вернее, несколько пониже лица — с Котом Нуаром. Она тихо вскрикивает от неожиданности, но быстро берёт себя в руки и сурово смотрит на незваного гостя. — Что тебе здесь надо? — Вот так сразу? Ни «привет», ни там «я соскучилась», вообще ничего? Её так раздражает его самоуверенность, но не существует способа осадить его, заставить вести себя иначе. Она пытается подойти к этому делу с другой стороны. — Привет, только бы ты знал, как я скучала всё это время, — широко улыбается она, и по тону, которым сказаны эти слова, можно судить, что она готова убить напарника на месте. — Какое совпадение! — Нуар протягивает липовую ветвь, которую до этой минуты держал за спиной. — Надеюсь, ты не против этого скромного приятного сюрприза? Она слегка краснеет, застенчиво улыбается и протягивает ладонь навстречу, но Кот поднимает руку с веткой наверх. — Эй! — игриво хмурится она и пытается дотянуться до подарка — впрочем, безуспешно. — Так нечестно! — Я её тебе отдам, но что я получу взамен? — Пожалуйста? — Нет, принцесса, так не пойдёт. Она растерянно смотрит на него. В голову, как назло, ничего не приходит. Он довольно улыбается, а она, глядя на эту улыбку, невольно вспоминает о поцелуе. Плевать, что она тогда была в маске Ледибаг, плевать, что он не знает об её двойной жизни: целовал-то он её, и это подозрительно греет душу. И самолюбие. Жуть какая. Мысль о Ледибаг, едва проскользнувшая, оборачивается спасительной ниточкой. Она насмешливо смотрит в глаза Коту. — Если ты отдашь мне липу, я покажу тебе, как смотрится платье, которое я сшила по твоей просьбе. Что-то, граничащее с восхищением, проскальзывает в его взгляде, и он опускает руку. Маринетт забирает свой подарок, зарывается носом в соцветия, жадно вдыхает амброзию, и Кот не удерживается от смешка. Она насупленно смотрит на него, но это выражение не удерживается на её лице надолго. — Спасибо. — С нетерпением жду, когда ты начнёшь переодеваться. Она хлопает его ладонью по животу — не очень больно, но ощутимо, надеется она — забирает платье и уходит в ванную, бросив на ходу: — Уйди на крышу, чтобы моя мама, если ей вздумается подняться в комнату, тебя не увидела. Она переодевается неторопливо, старательно прихорашиваясь перед зеркалом. Внезапно проснувшееся кокетство заставляет её желать выглядеть перед Котом настолько красивой, чтобы он не мог отвести от неё глаз. Она чувствует угрызения совести, которая во весь голос кричит об Адриане, но ситуация настолько запутанная, что пора жить тем, что есть здесь и сейчас. По крайней мере, она пытается убедить себя в том, что это правильно. Внимательно оглядев платье со всех сторон и вполне этим удовлетворившись, она возвращается в свою комнату. Кота там нет, и она прекрасно это знает, но поневоле разочаровывается. — Можешь спускаться, — говорит она, точно зная, что он услышит. И он не подводит: появляется в мгновение ока, выпрямляется прямо перед ней и придирчиво смотрит на наряд. Он пожирает её глазами (спасибо хоть, что не раздевает, да и то не факт), и ей становится неловко. Она поправляет воротник, разглаживает платье на талии, теребит складки верхней юбки, дожидаясь сурового вердикта. — Повернись, — просит он, и она медленно крутится, позволяя рассмотреть свою работу со всех сторон. Он не может скрыть, что ему понравилось платье, да в этом и нет смысла. Когда Маринетт описывает полный круг, он восхищённо улыбается и аплодирует, отчего она снова немного краснеет. — Ты потрясна, принцесса! Тебе очень идёт. Он пытается взять её ладонь в свою, но она с лукавым и несколько недовольным видом отдёргивает её, и в голосе звучат нравоучительные нотки: — Я не позволяла тебе распускать руки. Она покачивает пальчиком, но этот жест затихает сам собой, когда она замечает, как меняется лицо Нуара. Восхищение. Удивление. Недоверие. Подозрительность. Снова удивление. Растерянность. Она застывает с такой же растерянностью на лице. — В чём дело? — А? Нет, ничего, — он проводит ладонью по глазам, словно снимая невидимую паутинку. — Просто показалось. — Что показалось? — Я был готов поклясться, что ты… А, впрочем, глупости, — передёргивает он плечами и безмятежно улыбается. Он был готов поклясться, что в какой-то момент Маринетт слишком напомнила ему Ледибаг. Может, это всё влияние расцветки, но Кот решает подумать об этом на досуге. А сейчас ему необходимо усыпить бдительность уже начавшей терять терпение девушки. — Что я что? — Ничего. Ты напомнила мне одного моего друга. Я говорил, что платье великолепно? Она качает головой в ответ. — Ну вот, платье великолепно. Тебя ждёт большое будущее, точно тебе говорю. На этот раз она не сопротивляется, когда он берёт её за руку. Где-то в животе разливается тепло, сердце стучит быстро-быстро, так, что удивительно, что оно ещё не разорвало грудную клетку, а дыхание учащается. Её вновь захлёстывают воспоминания. Ей хочется снова ощутить тёплые, чуть суховатые губы Кота Нуара. Она физически ощущает это нетерпение, эту прихоть, и ей хочется заплакать от этого. Она же любит Адриана. Она не должна так думать о Нуаре. Ей нельзя. Она чувствует себя испорченной. Но Адриан далеко, а Нуар — вот он, рядом, очень даже обаятельный и харизматичный, и у неё едва не подкашиваются ноги, когда она исподтишка оглядывает его стройную фигуру, лицо, задерживается на губах и переводит взгляд на глаза. Ох, как же это сложно, оказывается — разрываться между двумя людьми. Любопытство подтачивает её изнутри, и она поддаётся. Здравый смысл добровольно-принудительным методом отправляется в командировку. Маринетт делает небольшой шаг, сокращая расстояние между ней и Котом, и без того малое, и пробегается пальцами по его груди к шее. Он удивлённо восклицает, но она прижимает палец к его губам. — Тише. Тебя могут услышать мои родители, — шепчет она, и его глаза задорно сверкают. — Я смотрю, я плохо на тебя влияю? — Пожалуй, — приподнимается она на цыпочки и тянется к его губам. Он… мурлычет? — она не может назвать это иначе — и даёт ей то, чего она так жаждет, целует её напористо, но в то же время поразительно мягко, и она растворяется в удовольствии. Она запускает свободную руку в его волосы, ощущая, как вторая — вместе с рукой Нуара — ложится на её талию, прижимает её к нему ещё крепче. Маринетт случайно касается его кошачьего уха, и он, вздрогнув, больно прикусывает её нижнюю губу. У неё начинает кружиться голова, и Кот, понявший это по тому, что она теряет равновесие, медленно идёт вперёд, заставляя её пятиться. Когда она упирается спиной в стену, он отстраняется, и она широко распахивает глаза. Он скользит губами к её уху, легонько прикусывает мочку, целует её в шею. Маринетт судорожно сглатывает, когда его губы касаются ключицы, и внезапно понимает, что она прижимает его голову к себе. Огромным усилием воли она ослабляет хватку. Нуар выпрямляется, но не отходит, поддерживая её. Ей приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо. Оно так и лучится самодовольством, а в глазах тлеет что-то тёмное, ужасное и опасное. Маринетт пробирает дрожь, и она благодарит Бога за то, что этот отблеск быстро исчезает: Кот берёт себя в руки. Кровь шумит в ушах, и девушка, поглаживая плечо Нуара, вдруг вспоминает об Адриане. Ей должно быть стыдно перед ним, но что-то она сейчас не ощущает этого стыда — напротив, только жгучую радость. Она беззаботно отбрасывает мысли об Адриане. Перед ней стоит Кот, и невозможно занимать голову чем-либо другим, когда он прожигает насквозь своими зелёными глазами-угольками. — Ты замурчательна, Маринетт. — Уже было. — Я придумаю что-нибудь другое, — хрипловатым голосом обещает он, и по её телу словно проходит электрический ток, но тут раздаётся неумолимое «бип». Ей не хочется, чтобы он уходил, но и оставаться с ним рядом сейчас значило бы продолжить падение в пропасть, по разные стороны которой стоят Кот Нуар и Адриан. Ей необходимо разобраться в себе, в своих чувствах… но как же не хочется заниматься самоанализом, когда можно просто поддаться влечению, подпустить к себе Нуара. — Мне пора. До встречи, принцесса, — он коротко целует её на прощание, и она тянется за ним, но видит лишь мелькнувший в люке хвост. Когда она выбирается на крышу, Нуара уже нет ни на ней, ни где-либо в поле зрения. Маринетт опирается на перила, поставляя лицо прохладному ветерку. Любви запретной не дано мне превозмочь. Именно так.