Когда цветут липы

— Квотермейн, любезнейший, ты мне напомнил анекдот про главного врача психиатрической лечебницы, который сетовал, что пациенты посходили с ума. Неужели ты не знал, что все мальчишки — паразиты? Рэй Брэдбери, «Лето, прощай»

Что же она делает, спрашивается? Она должна следить и в какой-то мере ухаживать за Маринетт, а вместо этого она смотрит сквозь пальцы на то, что та творит со своими сердечными привязанностями. Не доведёт это их до добра, ох, не доведёт. И Плагг тоже хорош. Надо бы с ним поговорить, пока Нуар совсем от рук не отбился. Нужно держать их обоих в узде. Плагг практически не изменился с их первой встречи. Мальчишки — что с них взять? Как были раздолбаями, так и остаются. Но ведь Нуар не мальчишка, а юноша, и поэтому за ним требуется смотреть в оба. Ледибаг может постоять за себя, Маринетт — нет. Маринетт нуждается в помощи, и эту помощь Тикки готова предоставить в любом объёме. Она, конечно, вовсе не против того, чтобы свести свою подругу с её напарником. Напротив, это было бы чудесно. Тикки обязана помнить о дуэте и не дать ему развалиться. Но она не в силах пойти против воли Маринетт. Она не может принудить её к чему-либо. Маринетт неравнодушна к Адриану, и Тикки, стискивая зубы, мирится с таким поворотом событий. Она даже поддерживает девушку, подбадривает её, помогает советами, а потом… потом она нещадно укоряет себя за это. Если Ледибаг и Кот Нуар станут относиться друг к другу не так, как должно, Тикки будет целиком и полностью виновата в этом — ну, так она считает. Плагг, правда, тоже за это схлопочет, но он не склонен посыпать себе голову пеплом. Сейчас, когда Маринетт взахлёб рассказывает, как они с Адрианом защищали свой совместный проект по физике, Тикки радуется за неё, но радость отравлена ощущением того, что так не должно быть. Словно она что-то упустила, растеряла Маринетт по дороге и не смогла донести её до цели. Квами хочет понадеяться на то, что всё устроится само собой, что каким-то чудесным образом сердце Маринетт обретёт целостность и доверится Нуару, но она знает, что ничего не бывает просто так. Им придётся постараться, чтобы добрая и светлая сказка претворилась в жизнь. — Ты какая-то тихая. Всё хорошо? — заботливо спрашивает Маринетт, и Тикки улыбается, чтобы её успокоить. — Я просто задумалась. Так что, говоришь, было дальше? Девушка продолжает рассказ. Квами смотрит на неё и тихонько вздыхает. Порой ответственность — далеко не лёгкий и желанный груз, но кто-то же должен его нести.

***

Плагг считает, что Адриан спятил. В самом прямом смысле этого слова. Нет, его, конечно, раздражает всё, что связано с любовью-морковью. Этим пускай Тикки занимается. Но против этой Ледибаг он ничего не имеет. Будь его воля, она бы от Нуара ни на шаг не отходила. Ещё бы его, Плагга, участия поменьше… Но про волю квами никто не спрашивает, а Нуар, как говорится, загулял на стороне. Да ещё и с кем — с собственной одноклассницей! Нет, она хорошая и все дела, но Хранитель не с бухты-барахты супергероев выбирал. А они тут разрушают первоначальные планы ко всем чертям. Пожалуй, знай Тикки, что и ему небезразлична судьба этих молодых людей, она бы его даже похвалила. Впервые за сколько веков? В последний раз похвалу за своё поведение он от неё слышал ещё в те времена, когда Ледибаг и Кота Нуара поначалу пытались сжечь по обвинению в колдовстве. Адриан сидит за столом и время от времени тяжело и грустно вздыхает, и Плагг садится рядом с ним. Он знает, что с юношей, но считает нелишним ещё немного подавить на его совесть. — Ну как, Шерлок, выяснил, кто прячется под маской? — Иногда Маринетт ведёт себя в точности как Ледибаг, — удручённо произносит Адриан, — но это впечатление тут же исчезает, и она становится совершенно другой. Я не уверен. Надо понаблюдать за ними. — Ага, знаем мы твоё «понаблюдать». Так и собираешься от одной к другой бегать? — Ты мне вечно будешь это припоминать? — Ну, помнить-то точно, — ехидно замечает квами. — Ничего не скажешь, благовоспитанный юноша. Все же только и делают, что бросают девушек после второго поцелуя. — Второго? — Адриан хмурится. — Был только один. Плагг хихикает. — Неа, это был второй. В первый раз тебя поцеловала Ледибаг, когда исцеляла от стрелы Разлучника. Адриан выглядит ошарашенным, да и немудрено. Не каждый день узнаёшь, что девушка, по которой ты сходишь с ума, некогда спасла тебя поцелуем. Но кто-нибудь может объяснить, почему его квами знает о подробностях его личной жизни больше, чем он сам? — Ну так как, — ненавязчиво возвращает Плагг разговор в нужное русло, — ты собираешься показываться на глаза своей Леди? — А если она не хочет меня видеть? — Слушай, Аесли, ты не узнаешь, пока с ней не встретишься. — Почему у тебя нет таких проблем? — усталым голосом вопрошает юноша. — Дай-ка подумать… Ах да, единственная и самая большая любовь моей жизни — сыр. У тебя нигде не завалялся кусочек? Он показывает рукой на сумку, и Плагг скрывается в её недрах.

***

Она с трудом дожидается, когда Маринетт заснёт. Что-то мешает девушке погрузиться в ровный глубокий сон: она ворочается с боку на бок, невнятно что-то мычит, а то и вовсе распахивает глаза и молча смотрит в потолок, думая о чём-то своём. В комнате, несмотря на открытые окна, очень душно, и она то откидывает одеяло и жадно дышит, чувствуя, судя по всему, нехватку свежего воздуха, то вновь укрывается, пытаясь отогреть подмёрзшие ноги. У Тикки истекает терпение, и она всерьёз подумывает, не стоит ли нащупать на шее Маринетт точки, нажатие на которые обеспечивает моментальный сон, как та широко зевает в последний раз и умиротворённо посапывает. Тикки пользуется моментом и выскальзывает в окно. Небо над Парижем иссиня-чёрное, бархатное, и на нём, безупречно чистом, видны звёзды. Их не очень много, поскольку огни ночной столицы не дают разглядеть всё, и Тикки вспоминает звёзды древнего мира: огромные, бесчисленные, двигающиеся по каким-то своим законам, они поднимались над казавшимися незыблемыми панорамами пустынь, холмов, долин, гор и лесов; они освещали очаровательные в своей простоте города; они манили к себе извечным гимном неразгаданных загадок и забываемых снов. Они шептали космические песни на своём холодном, но выразительном языке. Они завораживали Тикки. Сменилось немало поколений Ледибаг, прежде чем она перестала с внутренним трепетом поднимать взгляд к ночному небу. В ней медленно просыпается ностальгия, и она взлетает выше, чтобы видеть как можно больше звёзд. Ей кажется неправильным, что люди перестали обращать внимание на то, что происходит в головокружительной высоте неба. Может, если бы люди жили так же долго, как она, они научились бы ценить окружающую их красоту и гармонию. Она посылает мысленные сигналы, от всей души надеясь, что они будут приняты. Ей как никогда хочется посидеть и поговорить с тем, кто её понимает. С тем, кто знает её ничуть не хуже, а то и лучше её самой. С тем, кто делит с ней большую часть воспоминаний. С тем, с кем её связывают наикрепчайшие узы дружбы, то и дело перерастающей в невинную глубокую любовь. Она скучает по Плаггу. Скучает больше, чем ей хотелось бы. В том, что она так ревностно выступает за счастливый финал каждой истории про Ледибаг и Кота Нуара, есть и эгоистичный порыв. Как только супергерои принимают друг друга такими, какие они есть, Плагг и Тикки получают возможность беспрепятственно общаться. Этого они каждый раз ждут с нетерпением, но торопить события им строго запрещено. Зато не запрещено изредка видеться, и этим она сейчас пользуется. С высоты своего полёта она видит крышу собора Нотр-Дам. В памяти оживает песня, которую не так давно пела Маринетт, и она опускается к резным витражам. Собор выглядит несколько мрачно, но величественно, и Тикки погружается в его прошлое, запечатлённое в облике, отпечатавшееся на бесчисленных шпилях. Она облетает собор со всех сторон, внимательно вглядываясь в его тускло-серые стены. Ей не нравится освещение, которому этот памятник истории подвергают в ночное время, и она пробирается внутрь. Сводчатые потолки нависают над ней невесомой громадой, ряды колонн уходят вдаль стройными рядами, и Тикки испытывает то неповторимое благоговение, которое испытывает верующий перед святыней. Она замирает, разглядывая величие человеческой души, увековеченное в камне. Мягкий свет исходит от многочисленных свеч, протянувшихся вдоль стен. Благодаря нему собор выглядит желтоватым, дружелюбным и невероятно старым. Тикки легко верит в то, что здесь и впрямь когда-то мог ходить уродливый глухой горбун, что колокола были его единственной отрадой, а где-то внизу, на площади, танцевала красавица Эсмеральда, обращая на себя взоры мужчин. Плагг появляется рядом, и Тикки приветливо улыбается ему. Видно, что внутреннее убранство собора — все фрески, витражи, статуи — производят и на него впечатление, но он, конечно, никогда в этом не признается. Они не виделись с того самого дня, когда оказались у новых хозяев. Ей хочется поговорить с ним о многом, но времени почти нет, и она знает, что на первом месте у неё интересы Маринетт. — Плагг, ты хоть как-нибудь пытаешься повлиять на Нуара? — она напускает на себя недовольный вид, чтобы сосредоточиться на главном. Удивительно, но он ни капельки не смущается. — Прежде чем ты начнёшь поносить меня на чём свет стоит, позволь сказать, что за историю со Скрипачом я никакой ответственности не несу, но пытаюсь втолковать Коту, что он поступил правильно и сбегать просто глупо. — Сбегать? — Он боится, что Ледибаг его сейчас терпеть не может. Тикки требуется несколько секунд, чтобы обдумать всё, что она знает. Боится он, значит. Боится и идёт к Маринетт, а та сперва радуется, а затем мучается от внутренних противоречий. Тикки гневно смотрит на Плагга. Тот со вздохом качает головой, бормоча что-то подозрительно похожее на «ну вот, опять». — С чего он взял, что она зла? — Да не знаю я! Странный он у меня какой-то. Нерешительный. Тикки жалеет, что они с Плаггом не могут называть имена своих хозяев. Им тоже нельзя знать, кто прячется под масками. Они садятся на выступ над окном, и Плагг думает, что они редко сидели и разговаривали просто так. Почти всегда по делу, торопливо, помня о том, что им надо спешить обратно. — Их надо снова свести в таких условиях, чтобы у них не было возможности говорить о том случае, — предлагает Тикки, и её радует, что он соглашается безо всяких споров. — Тебе стоит повлиять на Ледибаг, чтобы она и не думала заикаться о произошедшем. — А тебе — следить за Котом. А то он пустится во все тяжкие, и повторится то, что было в Древнем Египте. — А тебе, я думаю, не хочется пережить аналог Римской империи. — Ты намекаешь на то, что я не слежу за Ледибаг?! — Ты только что обвиняла меня в этом же, разве нет? — Ты когда-нибудь изменишься? — спрашивает она обречённым тоном. Они оба знают ответ. Эти небольшие перепалки позволяют им не расслабляться, помнить о своём долге по отношению к хозяевам. Никакого серьёзного основания под этой словесной дуэлью нет и никогда не будет, если они смогут похвастать, что добросовестно исполняют свои обязанности. — Значит, решено. Обрабатываем их потихоньку, а при появлении очередного злодея сами столкнутся, — жизнерадостно заключает Плагг и зевает. Тикки смутно припоминает, что когда-то его было не добудиться. Видимо, привычки прошлого дают о себе знать.

***

Она сидит на краю раковины, пока Маринетт умывается, и пытается уговорить девушку по-хорошему. — Тебе нельзя отпираться, рано или поздно вам снова нужно будет встать плечом к плечу. Ты же храбрая, Маринетт. Просто отложи в сторону мысли о том, что твой напарник тебя поцеловал — тем более, ты это сделала первая и задолго до него. — Ты понимаешь, что он у меня перед глазами будет маячить живым напоминанием? И если что, с ним целовалась не только Ледибаг, но и Маринетт. — Ну и что? Он же не знает, кто ты на самом деле. Она вспоминает тот взгляд, которым он смотрел на неё при показе платья, и что-то неприятно холодит затылок. — Боюсь, у него могли появиться подозрения. — Да даже это не так плохо, как тебе кажется. Неужели тебе сложно сделать вид, что ничего не было? Маринетт ополаскивает лицо прохладной водой. Ей уже ясно, что Тикки не успокоится. — Если тебе так хочется, я попробую. — Ты умница, Маринетт! — Тихо-тихо, — поднимает она указательный палец, — я только попробую. Ничего обещать не могу. — Зато ты честно оцениваешь свои силы, — Тикки поднимает голову Маринетт, заставляя её посмотреть в зеркало. — Ну вот скажи, разве у такой девушки может что-то не получиться? — Ещё как, — вздыхает Маринетт и тихо взвизгивает, когда квами брызгает водой ей в ухо. Из ванной она выходит порядком взъерошенная, но довольная и уверенная в себе.

***

Плагг тормошит заспанного Адриана, и тот поначалу отмахивается от него, не желая просыпаться. Когда квами подталкивает голову юноши к краю кровати, тот садится и с недовольным видом потирает глаза. — В чём дело, Плагг? Сколько времени? Он смотрит на часы, с трудом разлепляя веки. Стрелки хладнокровно показывают, что до сигнала будильника ещё целых пятнадцать минут. В самом дурном расположении духа он переводит взгляд на квами, но тот выглядит вполне довольным. И выспавшимся, в отличие от него самого. — Ты объяснишь, что это на тебя нашло? — Ты должен побороть свой страх. — Что? Соображает он в таком состоянии плохо, и Плаггу приходится всё разжёвывать. — Прекращай думать, что твоя обожаемая и несравненная Леди тебя презирает. — А в другое время ты об этом поговорить не мог? — Нет, — он терпеливо дожидается, когда Адриан прозевается. — Возьми уже себя в руки. Ты же не можешь вечно прятаться. — И что же ты мне предлагаешь сделать? — А что бы ты хотел? Он задумывается. Если честно, ответ лежит на поверхности, но не очень его устраивает. — Делать вид, что ничего не было? — Вот и молодец. Думаю, тебе труда не составит просто молчать, правда ведь? Он неуверенно кивает, и Плагг снисходительно улыбается.

***

Адриану не нравится, что Маринетт не пришла на первый урок. Он говорит себе, что она, возможно, просто опаздывает или проспала, но к перемене девушка так и не появляется. Когда он обращается с вопросом к Алье, та смотрит на него так, словно прикидывает, какого цвета костюм ему лучше надеть на свадьбу. Вероятно, так оно и есть. — Маринетт сегодня не придёт, — сообщает она наконец, и что-то в нём обрывается. — Ей надо в больницу. — Она… заболела? — Заболела? Нет, конечно! Она проходит медосмотр. — Зачем? — Насколько я помню, школьный она пропустила по какой-то непонятной причине. И ты, кстати, тоже, — в её голосе появляется подозрительность. — Эээ… Да, припоминаю. Меня срочно забрали на фотосессию, которую отец перенёс, — нехитро врёт он, — а медосмотр я прошёл в тот же день… вечером. Алья кивает, принимая ложь, и Адриан с облегчением улыбается. Алье врать опасно, у неё феноменальное чутьё на увёртки, и она трудолюбиво докапывается до всей правды, если подозревает, что дело нечисто. На этот раз ему повезло, если только можно назвать это везением. На последнем уроке он с нетерпением ждёт звонка, чтобы этот бесконечный учебный день наконец закончился, но вместо долгожданной и привычной трели раздаётся сигнал тревоги. У него ёкает сердце, и, судя по лицам остальных, с ними происходит то же самое. Организованно они выходят из здания, и везде Адриан видит растерянные и испуганные лица. По всему видно, что это не учебная тревога. Он внимательно оглядывается по сторонам, надеясь найти то, что послужило причиной эвакуации. Пока мадам Бюстье пересчитывает учеников, юноша чувствует всё нарастающее непонимание. Всё выглядит обычным и мирным, и он не видит повода для паники. У него вдруг на несколько мгновений закладывает уши, а потом резко наступает звенящая тишина, от которой, кажется, разрываются перепонки. Через некоторое время тишина сменяется неприятным хлюпаньем, и оно становится всё громче и громче. Все, в том числе и Адриан, поворачиваются в сторону, из которой исходит звук, и никто не смеет проронить ни слова. Хлюпанье приближается, медленно превращаясь в рокот, а Адриан почему-то вспоминает про море. Пугающие звуки и впрямь чем-то напоминают ропот волн, но, если это волны, откуда тогда взяться непрерывному «хлюп-хлюп», ясно выделяющемуся на фоне этих подражаний стихии? Адриан думает, что ему стоит превратиться в Кота Нуара, но незаметно уйти под присмотром всего преподавательского состава коллежа у него не получится, и он выжидает благоприятный момент. В сумке копошится Плагг, и юноша немного раздвигает застёжку-молнию, чтобы квами мог видеть происходящее. По дороге мимо коллежа проходит то, что издаёт столь странные звуки, и ученики могут разглядеть причину, по которой уроки были прерваны. Адриан испытывает странную смесь любопытства и отвращения. Если бы в Париже проводился конкурс на статую Нептуна, вылепленную из желе, этот монстр взял бы первое место в номинациях «Самый большой» и «Самый уродливый». Невыносимо ультрамариновый, весь блестящий, издалека и правда похожий на гору желе, Нептун медленно продвигается по улицам Парижа, а за ним… за ним катится самая настоящая волна такого же цвета. Рокот становится нестерпимо громким, но даже сквозь этот шум прорывается полный отчаяния крик. Адриан холодеет. Этот голос он узнал бы из тысячи. Его Леди.