Когда цветут липы

Его привязанность к ней стала ей вдруг особенно дорога — как раз тогда, когда уже нельзя было рассчитывать, что она сохранится. Джейн Остен, «Гордость и предубеждение»

Ему стыдно так, как не было ещё никогда в жизни. Он вовсе не хотел такого поворота событий, нет. Он не хотел ссориться с Ледибаг. И он дорого бы дал за то, чтобы повернуть время вспять и всё исправить. Но такой возможности у него, увы, нет, и ему остаётся лишь пожинать плоды своего труда и в темпе решать, как разрулить возникшие осложнения. Самым ужасным было не то, что Ледибаг на него и смотреть не хочет, а то, что он сам не знает, к кому его тянет больше. Он не может и дальше пытаться стать единственным и неповторимым для обеих девушек. Пора определиться. К его огромному удивлению, Плагг находится в подавленном расположении духа. — Помогать тебе сделать выбор я не собираюсь, — резко заявляет он, не успевает ещё юноша раскрыть рот, — и участвовать в этом я тоже не хочу. — Я же должен быть Нуаром, Плагг! — Вот уж дудки. Если ты собираешься опять сводить Маринетт с ума, я сделаю всё возможное, чтобы этого не произошло. — Например? — Вспомни-ка, как ты заявился поглядеть на её платье. Ты не использовал катаклизм, однако время трансформации истекло, так? — Хочешь сказать, это был ты? — Хочу сказать, это был я. Заварил кашу — расхлёбывай, но на меня даже не надейся. Адриан разочарованно вздыхает. Наверно, проще начать всё с чистого листа.

***

— Конечно, ты можешь подняться. Маринетт у себя. Правда, я не уверена, что она сможет уделить тебе внимание. Она почти всё время спит, — слышит она мамин голос, а вот голос посетителя — нет. Кого только могло к ней принести, спрашивает она себя с невольным раздражением. Ей не хочется никого видеть. Ну, почти никого. Это «почти» — из запретного ящичка, и она отмахивается от него. Гораздо лучше убедить себя в том, что ей и правда хочется побыть в одиночестве. Сабин ошиблась, когда сказала, что Маринетт постоянно спит. Она испытывает усталость и сонливость, это да. Но забыться она не может, и ей остаётся лишь то и дело погружаться в дремоту, не приносящую облегчения и бодрости. Она поворачивается на бок и закрывает глаза. Пускай незваный гость думает, что она спит. Ей до ужаса неохота с кем-либо разговаривать. Люк открывается и закрывается, по комнате разносятся чьи-то осторожные шаги, а Маринетт усиленно притворяется спящей, чтобы её оставили в покое. Чьё-то ровное дыхание разрывает тишину, а потом переходит в смешок. — Я же вижу, что ты не спишь. Адриан. Адриан сам пришёл к ней домой, но она настолько вымоталась, что ей уже без разницы. Пожалуй, она точно не хочет видеть никого. И без всяких полутонов. Она открывает глаза и молча смотрит на Агреста. Он выглядит несколько смущённым, а её саму разглядывает с явным любопытством, и в ней запоздало ворочается слабая тень злости. Так на неё зачастую смотрит Нуар, а о нём она желает думать меньше всего. Господи, как же она запуталась, как устала метаться меж двух огней! Как она задолбалась слушать собственное исстрадавшееся сердце, одна половина которого стремится принадлежать Адриану, а вторая — владеть Нуаром! Ей кажется, что она сойдёт с ума, пытаясь выбрать между скромной робостью одноклассника и вызывающей вежливостью напарника. Она не может разорваться надвое, но только этого ей и хочется. Если раньше всё было просто — Маринетт стремилась к Адриану, Ледибаг отталкивала Кота — то теперь всё гораздо, гораздо запутаннее. Теперь Маринетт не так уверена в своей привязанности, да и Ледибаг ценит Кота больше, чем товарища. Нельзя было подпускать к себе Кота, вот и всё. Думать надо было сразу и головой, а не тем местом, через которое всё получается у Маринетт. И зачем только она родилась девушкой? В комнате немного сумрачно из-за закрытых жалюзи, и Адриану это не нравится почти так же сильно, как видеть Маринетт в её теперешнем состоянии. — Чем ты заболела? — Мама говорит, переутомление, — сипит она, чувствуя отвращение к севшему голосу. — И простудилась, видимо. — Говори поменьше. Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу? Она пожимает плечами, и он расценивает это как согласие. — Алья без тебя вся извелась. Такая тихая сразу стала, прямо не узнать. Лечись давай. — Я лечусь, — она снова кашляет и виновато улыбается, а ему в голову приходит очаровательная в своей простоте мысль. — Подожди немного, — просит он и уходит из комнаты, а она озадаченно хмурится. Чего ей ещё от него ждать? Он возвращается с кружкой в руках, и она готова взвыть в голос, да только вот его, как назло, нет. А Адриан садится рядом с кроватью и протягивает кружку, от которой невесомыми завитками поднимается пар. Она чует приторный душок и до того трогательно и беззащитно улыбается — впервые за сутки — что у юноши щемит в груди. Может, она и помогает всем подряд, но теперь помощь нужна ей самой, и он готов отплатить ей добром за добро. — Спасибо, — шепчет она и обхватывает кружку пальцами. Юноша убирает свою руку не сразу, и она касается его ладони, но почему-то не краснеет. Ей давно надо было разобраться в себе, но кто же виноват в том, что без повода никуда не двинуться? Надо начать с самого начала. Вернуться к истокам. Тогда она всё поймёт. Чай горячий и сладкий, и она с удовольствием смачивает сухое горло. Это приносит какого-то рода облегчение, но она знает, что это ненадолго. Сухость вернётся и будет ещё более нестерпимой, а после ужина настанет время пить лекарства. Но только после ужина, а до этого — тихо проклинать себя за то, что додумалась смывать желеподобную ловушку Нептуна в Сене, которая, разумеется, ещё не успела прогреться. И ладно бы просто смывать, но она ведь торопилась и неслась с умопомрачительной скоростью, позволяя ветру обдувать себя со всех сторон. — Зачем ты пришёл? — тихо спрашивает Маринетт, даже не надеясь услышать внятный ответ. — Решил выяснить, куда ты пропала. — А дома… не ругают? — Нет, — усмехается он. Нечего сказать, весёленькая неделя без отца получается. Она догадывается, что эта тема ему не по душе, и не делает попыток поддержать разговор. Так нелепо. Уже второй раз она пьёт чай в присутствии Адриана, и оба раза они почти не разговаривают друг с другом. Глаза слипаются сами собой, и Маринетт от всей души надеется, что на этот раз у неё получится уснуть. Она отдаёт кружку Адриану и широко зевает, прикрыв рот ладошкой, а он добродушно улыбается при виде этой картины. — Я пойду. Тебе нужен отдых. — Угу. Спасибо. — Не за что. Выздоравливай, Маринетт. Он отвешивает шутливый поклон, и что-то колким подозрением шевелится в девушке, но она не может определить, что именно. Утро вечера мудренее, напоминает она себе, и не успевает её голова коснуться подушки, как она погружается в долгожданный, хоть и беспокойный, сон.

***

Она широко распахивает глаза. Её окружает непроницаемый мрак. Впрочем, он рассеивается, стоит девушке привыкнуть к отсутствию света. Предметы встают на свои места, и она понимает, что находится в своей комнате, а за окном безраздельно властвует ночь. Окна по-прежнему закрыты, жалюзи оставляют лишь узкие щёлочки стёкол, и Маринетт очень душно. Влажная пижама местами прилипает к телу, волосы — к шее. Она поднимается с кровати и закалывает волосы, поднимая их как можно выше. Родители, разумеется, уже спят, и она осторожно открывает люк на крышу, стараясь не производить лишнего шума. Ей вовсе не хочется никого беспокоить. Свежий ветер приятно холодит кожу. Девушка втягивает воздух полной грудью, представляя, как он уносит с собой все неприятные мысли и воспоминания. Почему никто до сих пор не додумался лечиться воздухом? На каждую болезнь свой ветер, свой запах. От меланхолии — жареные каштаны, чтобы разогреть застывающую кровь. Утренние фиалки, омытые росой — для тех, кто замыкается в физических недомоганиях, чтобы напомнить о силе духа и величии души. Липы, цветущие именно сейчас — для профилактики, чтобы никто не терял надежды. А чего особенного, казалось бы, в этих самых липах? Но Маринетт знает, что к чему. Знает, что они терпеливо ждут всю зиму, медленно пробуждаются весной, а затем позволяют себе зацвести на краткий промежуток времени, зацвести скромно, чтобы с осенью вновь погрузиться в спячку, пройти через символическую гибель, повторяющуюся из года в год. Период их цветения окрашен дымчатой грустью, ибо они предчувствуют скорый конец, но всё же дарят свою одуряющую нежность. Нежность. Липы — это нежность, это молодость, это красота, это невинное заигрывание, это сладкая и недосягаемая грёза. Маринетт поглаживает пальцами перила. Ей уже гораздо лучше, горло не изображает близкое знакомство с наждачной бумагой, и постепенно возвращается непреодолимая тоска по тем юношам, которые так причудливо вплелись в её жизнь, не сумев примириться друг с другом. Ей хочется извиниться перед Нуаром, очиститься в собственных глазах перед Адрианом, но она понимает, что первое возможно с трудом, второе невозможно вообще. Хватит с неё и того, что Агрест и не догадывается, какие отношения связывают — ну, или связывали — её с Котом Нуаром. Нет, не связывали. Связывают. С ним поссорилась Ледибаг, а не Маринетт, и придётся ей нести и этот крест. Но как же заманчиво выглядит идея начать всё сызнова. Притвориться, что ничего не было. Крупные слёзы катятся по её щекам, падают на руки, но она не пытается их остановить. Ей хочется выплакать всё, что осталось. Что-то мягко касается её руки чуть повыше локтя, и она опускает взгляд. Холодок проходит между лопатками. Эту когтистую ладонь невозможно не узнать. Она разворачивается и видит перед собой порядком растерянного Кота Нуара. Совсем не такого, каким она ожидала его видеть. — Ро-мяу прибыл, Джульетта. Его способность видеть в темноте играет с ней плохую шутку: он замечает слёзы и вытирает их подушечками больших пальцев. На его лице отражается неподдельное беспокойство. — У тебя всё хорошо? Она лишь качает головой и упирается лбом в его грудь. В ней просыпаются отзвуки обиды, она плачет сильнее, то и дело всхлипывая, и он опускает её в плетёный стул, присаживаясь на колени прямо перед ней. — Тише, принцесса. Что случилось? Она не может открыть рот, опасаясь, что всхлипы перейдут в скулёж, и он так и не получает ответа. Не настаивая на этом, он ласково поглаживает её ладонь и ненароком сглатывает, когда её пальцы доверчиво сжимают его руку. Он готов отдать всё на свете за эту минуту. Она потихоньку успокаивается, и он вглядывается в её заплаканное лицо. — В чём дело? Она снова качает головой. Это она ему рассказывать не собирается даже под угрозой пыток. — Ты будешь со мной разговаривать? — Не могу, — отвечает она сиплым голосом. — Я болею. — Ну и что ты тогда тут делаешь, да ещё и посреди ночи? — Что тут посреди ночи делаешь ты? — Туше, — он прикладывает её ладошку к своей щеке, и она невольно улыбается. — Не увиливай. — Тебе так надо знать правду? — Я здесь живу, как-никак. — Верный оруженосец к вашим услугам, — кланяется он, но Маринетт уже не может вспомнить, почему ей был так важен поклон — изнеможение даёт о себе знать. — Ты серьёзно? — Почти. Мне нельзя поохранять твой сон? Она подкашливает, и Нуар скрывается в её комнате. Она перебирает все нехорошие слова, пришедшие на ум, чтобы высказать нахалу всё, что она о нём думает, но он уже возвращается обратно, и у Маринетт отнимается язык. Он несёт одеяло. Она в лёгком ступоре от удивления позволяет ему закутать себя от ветра. Ей кажется, что со стороны она напоминает буррито, но менять что-либо она не собирается. Ей нравится эта трогательная забота. Она прикрывает глаза. Как было бы хорошо, если бы Кот искренне к ней привязался. Сейчас, когда разум не засорён ничем лишним, когда она сразу после сна увидела Кота, когда он не пытается изобразить из себя невесть кого, она думает, что знает, что ей нужно. Всего лишь Кот. Кот, который может быть верным другом и завидным парнем. Кот, который может привести её в ярость всего лишь парой метких фраз, а может заставить успокоиться, как он только что сделал. Неужели она так много просит? Это Ледибаг ушла от Кота. Ледибаг, а не Маринетт. Ледибаг накричала на напарника. Маринетт ещё может всё исправить. Ледибаг — это липа, которая уже отцвела. Маринетт — это липа, только-только вступающая в пору цветения. Кот Нуар вновь сидит в ногах Маринетт, и она ерошит его волосы, невесомо массируя затылок. Нуар мурлычет от удовольствия, разворачивается к ней боком и поднимает голову. Она стыдливо улыбается в ответ. — Вот скажи мне, как у такой прекрасной девушки могут быть комплексы? — В смысле? — Ты себе не нравишься. Она легонько дёргает волосы, и он ойкает от неожиданности, а потом они вместе смеются. Смеются тихо, помня о времени, но необычайно свободно и весело. Они избавляются от всех тревог и в кои-то веки просто наслаждаются обществом друг друга, не задумываясь ни о чём другом. Им хорошо, и всё остальное меркнет перед этой истиной. Маринетт зевает в одеяло, чтобы Нуар не видел, но обмануть его слух невозможно. Он встаёт на ноги. — Тебе надо спать и восстанавливать силы. — Не уходи, — жалобно шепчет она. Она не выдержит, если он развернётся и исчезнет в темноте. Он улавливает её настроение, а, может, ему просто и самому не хочется прощаться, но она вдруг обнаруживает себя на руках Нуара, а потом он садится на стул, где только что ютилась она, и крепко обнимает её, удерживая край одеяла. Она чувствует жар его тела даже через костюм и одеяло — не такое уж и толстое — и от этого ей самой становится жарко и несколько страшно. Сердце вновь пускается в безудержный пляс, краска наверняка заливает щёки, а Маринетт, пытаясь совладать с дыханием, глубже прячется в одеяло и наваливается на Нуара. Его руки надёжно обхватывают её, не давая упасть, и она позволяет себе вновь погрузиться в дремотное состояние. Он немножко оттягивает одеяло с её головы, чтобы ей было чем дышать, и случайно утыкается носом в волосы. Поразительная смесь чего-то свежего (яблочный шампунь?) и лип, от которых ему, судя по всему, ещё долго не избавиться. Уникальный аромат. Он замирает, поражённый внезапной догадкой. Руки, удерживающие девушку, напрягаются. — Что за странный запах? — Тебе не нравится, Котик? — Я не могу понять, что это. — Ну, я мою голову яблочным шампунем, — пожимает плечами его Леди, смахивая чёлку с лица. — Здесь не только яблоки. — Это уже не мои проблемы. Уникальный аромат. Его Леди? Он покачивает её из стороны в сторону, складывая детали мозаики воедино. Поведение. Это раз. Нет-нет, да и проскальзывают у Ледибаг и Маринетт одинаковые жесты, реакция на что-либо. Внешность. Это два. Он вспоминает, как выглядела Маринетт в том платье. Нет, дело не просто в том, что эта окраска ей к лицу. Эта окраска ей к лицу так же, как и Ледибаг. Запах. Это три. Он сомневается, что такое сочетание запахов может встречаться на каждом шагу. Раздаётся «бип», и он с шумом выдыхает сквозь сжатые зубы. Маринетт дремлет, и Нуар относит её в кровать. Луна светит через открытый люк на её лицо, и он, повинуясь какому-то внутреннему порыву, целует её в висок. Она морщится, неразборчиво что-то бормочет, и вновь все морщинки разглаживаются. Нуар поднимается на крышу и закрывает за собой люк. Превращение происходит практически сразу. Плагг приземляется на ладони юноши. — Ну и что тебе опять не понравилось? — шипит Адриан на невозмутимого Плагга. — А зачем тебе здесь сидеть, если она уснула? Адриан молчит, продолжая обдумывать невероятную теорию. Детали состыковываются, но выглядят при этом настолько нереально, что даже страшно. Если это Маринетт, почему он не видел этого раньше? И… почему она сейчас была так дружелюбно настроена, если Ледибаг заявляла, что ей противно видеть его, Нуара? Плагг недовольно хмыкает. — О чём это ты так напряжённо думаешь? — Идём домой, Плагг. Я думаю, я понял, кто скрывается под маской.