Когда цветут липы

Но вы постареете, друг мой, и узнаете, как это горько. Иван Тургенев, «Вешние воды»

Я родился в небольшом, но ярком и шумном городке в самом сердце Испании. Наверное, «яркий» и «шумный» — общие понятия для всех населённых пунктов страны, которая располагается под ярчайшим солнцем, и чьи дети запоминают звучание слова «страсть» до того, как учатся говорить. Мой отец, Гаспар де Ариас, был гончаром и подрабатывал рыболовством. Теперь я уже плохо помню, как он выглядел: в памяти остались лишь его виски, постоянно покрытые сединой, загрубелая смуглая кожа и водянистые глаза, в которые мне всегда было неприятно смотреть. Он объяснял это примесью посторонних кровей. Отец не был чистокровным испанцем. Для меня и по сей день остаётся загадкой, почему моя мать вышла за него замуж. Они плохо смотрелись вместе: простой труженик, выходец из деревни, и хрупкая, болезненного вида женщина, по которой сразу было видно, что она, может, и не из богатой, но из вполне приличной семьи. Родители никогда об этом не говорили, а сам я выяснить не пытался. Мою мать звали Доротея. Как сейчас помню её кроткую улыбку, нежные руки и тонкий стан. Она была типичной испанкой — темноволосой, стройной, длинноногой, со скрытой страстью в тёмных глазах, разве что слишком бледная. Но больше я о ней ничего не помню, только какие-то рваные картинки пляшут во снах. У матери не было на меня времени, как и на остальных. В семье нас было девять мальчишек (я был четвёртым) и две девчонки, но они умерли ещё в детстве: сестрёнки мои не переставая болели, и как-то их подкосила тяжёлая форма простуды. С тех пор я понимал, что даже самая простая и безобидная на вид вещь может нести с собой клеймо, которого не избежать. Мы с братьями были предоставлены самим себе, пока мать не покладая рук трудилась в доме. Мы не видели её отдыхающей, казалось, она только и делала, что переходила от очага к корзине с бельём, от белья к огороду, от огорода к свиньям и курам, от них обратно к очагу… Она успевала ещё и убираться в доме, и штопать вещи, которые на нас буквально горели, и никто из нас и слова дурного от неё не слышал. Она молча тянула свою лямку. Родители мои были ревностными католиками, и нет ничего удивительного в том, что нас крестили ещё во младенчестве. Мне при крещении досталось гранатовое распятие, которое когда-то принадлежало ещё деду моей матери. Оно и сейчас на мне, холодит кожу на груди, и это единственное, что до сих пор соединяет меня шатким мостиком с беззаботными детскими годами, с тем временем, когда родители ещё были живы. Образованием моим никто, разумеется, не занимался, а сам я бил баклуши и не думал, что может быть как-то иначе. Единственное, что хоть как-то сумели вдолбить в мою голову — строки из Библии, да и те не за партой, а на службах, на которые мы ходили всей семьёй. Я был предоставлен себе целиком и полностью, и это не могло не сказаться на моих пристрастиях, привычках и кратковременных увлечениях. Я гонял по улицам со старшими ребятами, сумел искусно перенять у них ругань, умение курить и выпрашивать милостыню — правда, последним я не занимался, противно это было. Пятнадцати лет от роду я впервые познал женщину, к восемнадцати я ими пресытился, и, казалось, на этом моя жизнь была загублена. И вот тогда-то, когда я подумывал, куда бы мне податься из захудалой лачужки, в которой я точно не желал влачить жалкое существование нахлебника, появилось оно. Кольцо. До сих пор помню, как передо мной оказалась украшенная причудливой резьбой шкатулка. Она смотрелась так нелепо в нашем жалком домишке, как выглядела бы корона на голове бродяжки. Помнится, я подумал тогда, что шкатулка принадлежит матери — были у неё подобные вещицы. Странным казалось только то, что она стояла на грубом деревянном столе в общей комнате, а не у матери. Она никогда не разбрасывала своих вещей. Из любопытства я открыл ту шкатулку, и (честное слово, я ничего не трогал!) почему-то что-то вспыхнуло, и сразу же на столе оказалось маленькое чёрное существо. Издалека оно было чем-то похоже на крысу, и я уже собирался кинуть в него тяжёлый ботинок, но оно заговорило. — Да что ж вы такие нервные-то в последнее время? — Ты кто? — Плагг я, Плагг. Твой квами. Тебя как зовут? — А-андрес, — ошалел я от увиденного. Впрочем, с Плаггом мы быстро поладили. Это было моим чудесным избавлением от страшной однотипности моих будней, скрашенных лишь случайными развлечениями. Я смог жить другой жизнью, узнать другую сторону города. И я был благодарен Плаггу за это. А потом я встретил её. Ледибаг. Вот знаете, бывает так: смотришь на человека, а сердце стучит, как отбойный молот, и в горле сразу сухо, и всё твоё естество словно разгорается от одного слова, взгляда, жеста… Она была цыганкой, это было заметно по всему. Её голос обладал той гипнотизирующей хрипотцой, которая легко даётся женщинам, часто путешествующим под открытым небом, и которую так бездарно пытаются копировать холёные жительницы городов. Её глаза, тёмные, глубокие, смотрели чуть свысока и с еле уловимым презрением. Густые чёрные волосы гривой вздымались над лицом, но сверкали тускло, будто нехотя: заметно, что хороший уход им доставался редко. От неё так и веяло дикой грацией. Природа обделила её пышными формами, но изгибы её тела всё равно были крайне соблазнительными. Выступающие ключицы, плавная линия талии, длинные ноги, тонкие пальцы на руках, гибкая шея… Я возжелал её с первого взгляда. Её наличие в роли моей напарницы было одновременно и благословением, и проклятием. Я почти не мог думать, когда она находилась рядом. Она манила меня безостановочно, безоглядно, манила до такой степени, что я забывал обо всём. Она знала о своей власти надо мной. Знала и пользовалась этим. Она постоянно заигрывала со мной, моя diabla, чертовка. Она наблюдала за мной, выискивала мои слабые места, обнадёживала и тут же погружала в отчаяние. У цыганок своё, совершенно особое понятие о приличиях. Наверно, в её понятия входили подобные вещи. Однажды она была чересчур дерзкой, вела себя настолько вызывающе, что я не выдержал. Я не позволил ей уйти после спасения очередного несчастного (к сожалению, я уже не помню, кого). Я овладел ею прямо там, в тёмном сарайчике. Я не помнил себя. Сейчас меня тревожит мысль о том, что я был слишком самоуверенным, но она отдалась мне с такой страстью и готовностью, что я могу себя простить. Мы забывали о времени. Мы забывали обо всём. Существовали только мы и та связь, ради которой можно было пожертвовать всем. Мы были столь же ненасытны, сколь и молоды. Нам не хватало дня, чтобы насладиться обществом друг друга; не хватало ночи, чтобы насытиться друг другом. Она жила в многоквартирном доме, таком же запущенном, как и наша лачуга. Квартира принадлежала её подруге, Альбе, и та с удовольствием пускала нас к себе. Девушки обитали там вместе, когда моя Марита приезжала в этот городок. Марита, моя Марита! Одно её имя сулило наслаждение. Да разве не наслаждался я, когда мы сливались в порыве неистовой страсти в одинокой ночи, когда Альбы не было дома? А чего стоили вечера, которые мы проводили втроём! Я помню даже кисловатый запах вина — не лучшего качества, но другого мы не ведали; пение, которым они начинали наши беседы; лучи закатного солнца, пробегавшие по грязной стене и потёртому ковру. А до чего же прекрасна была моя цыганочка, когда, взяв в руки кастаньеты, она принималась за фламенко, эту оду страсти, пропетую телом! Кастаньетами она владела ничуть не хуже, чем йо-йо. Она и меня заставляла танцевать, да и не могло быть иначе: мои ноги сами несли меня вперёд, стоило ей взмахнуть юбками и защёлкать деревянными половинками. Я боготворил её, а она целовала крест на моей груди. Я пылко молился ей, а она смиренно обращала взор к небу. Она не была верующей. Верила её покойная матушка, и Марита думала, что та наблюдает за ней с небес. Это была её дань памяти. Как-то Альба уехала на несколько месяцев, и мы перебрались в её квартирку. К этому времени она уже стала для нас настоящим домом. Мы не разлучались ни на миг, но и этого казалось мало. Мы любили друг друга неистово, мы желали друг друга нетерпеливо, и жизнь казалась нам вечной. Напоминание о том, что это не так, вторглось в нашу жизнь тёмным вихрем. Один из моих старших братьев, Николас, погиб, и отец, старый и немощный на тот момент, отправил меня и ещё одного брата за телом, чтобы мы похоронили Николаса на семейном кладбище со всеми надлежащими почестями. До деревни, где жил Николас, было два дня пути. Я попрощался с Маритой и обещал, что скоро вернусь. Она ждала от меня ребёнка. Господи, сколько же боли и тревоги было в её глазах, когда я уходил! Знал бы я, как всё обернётся — бросился бы к ней в ноги, рассорился с семьёй, но ни за что бы не оставил её одну! А теперь мне на память только тот взгляд да волосы, колеблемые ветром. Я никогда не верил в Бога от всей души, иногда позволял себе богохульства, и Он покарал меня за мою гордыню. Нужно ли говорить, что горожане не любят цыган? Вот и наши соседи тёплых чувств к моей Ледибаг не испытывали. Я вернулся как только смог, но квартирка была пуста. Сердобольные соседи, чёрт бы их побрал, отправили Мариту в монастырь, мол, ей там будет лучше вынашивать ребёночка, условия куда как лучше, чем здесь, в этой дыре. Я обошёл все монастыри городка и пригорода. Её нигде не было. Я вернулся в наш пустой дом, который никогда нашим и не был, но приютил нас в своих стенах. Я не знал, что делать дальше. Возвращаться к отцу и младшим братьям не хотелось, жить здесь больше не представлялось возможным. Марита оставила напоследок мне только одну вещь. Свои серьги. Если бы у меня спросили, когда я перестал верить в Бога, то я бы назвал именно ту минуту: затхлый запах, сумрак коридора и шкатулочка с серёжками. У меня отняли всё. С помощью квами я нашёл Хранителя и жил при нём долгих восемь лет. Хранитель был уже очень старым, и, услышав мой рассказ, он решил, что я стану неплохим его преемником. Мне было всё равно. Я просто стремился уйти от долгих размышлений, не желал вновь погружаться в пережитую боль. Когда умер Хранитель, я заступил на его должность. С тех пор прошло уже около сорока лет, я изрядно постарел, мою голову тронула седина, лицо покрылось сеткой неизгладимых морщин. Я уже не так хорошо вижу. Иногда мне снится Марита. Воспоминания подёрнуты какой-то пеленой, они очень мутные и поистёртые, и я боюсь, что уже не смогу вспомнить черты дорогого лица. Кто сказал, что старая любовь уходит из сердца и мыслей? Нет, моя не изменилась, как не изменилось и отношение к религии. Иногда я думаю, что Марита может попасть туда, к своей матери, а вот мне туда уже не попасть. Я не жалею об этом. Я жалею о том, что мне не доведётся встретить Мариту и узнать, как она жила все эти годы. Я взялся за перо, чтобы не потерять милые сердцу образы. Наверное, есть в ностальгии что-то стариковское, иначе бы все пожилые люди жили сегодняшним днём. Я касаюсь запястьем распятия на груди, и мою руку обжигает холодом. Я поднимаю распятие и целую его — так же, как это делала Марита — а потом стыжусь своего порыва. Только одно у меня от неё и осталось. Шкатулка и воспоминания, над которыми не властно время…

***

— Плагг, как тебе? Он пробежался взглядом по страницам, несколько раз хмыкнул, но я так и не смог понять, что за этим стояло. На самом деле, это грустно, когда твой редактор и единственный читатель — квами. Он снисходительно похлопал в ладоши. За долгие годы я научился не обращать внимания на его несносный характер. — Это неплохо для эпитафии на твоём будущем надгробии. Попробуй писать чуточку поживее, вспоминать более детально. — Да брось, всё равно пишу в стол. — Нет, ты меня просто так прочитать попросил? Спросил — слушай. — Плагг, перестань! — услышал я тонкий голос за своей спиной. Тикки проснулась. — Андрес, в конце концов, Хранитель. Не хочешь показать хотя бы немножко почтения? — Ах да, а я и забыл, — отвесил он мне поклон. — Это же не его я сопровождал ещё в облике Кота Нуара, и не он пытался меня раздавить при знакомстве. Ну, и совсем не я посоветовал ему найти Хранителя, когда тебя бросили. Тикки вспыхнула. — Марита меня не бросила, а оставила! Ей пришлось. — Угу. — Тебя там не было, не тебе судить. — Всё, хватит, — вмешался я. Мне было неприятно слышать имя Мариты из чьих-то других уст, пусть даже это и Тикки. Квами притихли. Неплохо быть Хранителем. По крайней мере, слушаются тебя больше, чем когда ты просто супергерой. Плагг обожал меня поучать.

***

«Здравствуй, Андрес! Я не знаю, прочитаешь ли ты это, но написать я обязана. Когда ты уехал по поручению своего отца, наши соседи (помнишь этих смешных сестриц, их брата и родителей?) решили, что меня следует отправить в монастырь. Они уговаривали меня сладкими речами. Они говорили, что там за мной присмотрят, а ты потом заберёшь меня оттуда. Я не верила им. Я никогда им не верила. Ты когда-нибудь смотрел им в глаза? Такие холодные, такие беспощадные. Нет, они хотели от меня избавиться. Я притворилась, что мне пришлась по вкусу эта идея. Я собрала свои немногочисленные вещи и оставила серьги. Ты наверняка их нашёл. Я не могла оставаться Ледибаг. У меня в чреве был твой ребёнок. Прости меня, Андрес. Я не ушла в монастырь, как сообщила соседям. Меня подобрали цыгане, направлявшиеся на север. Не понимаю, откуда столько предрассудков? Они очень добрые и отзывчивые. На протяжении всего пути они обращались со мной так, словно я всю жизнь прожила с ними. Меня приютили в тихой деревне у какой-то знахарки, и пожаловаться на это я не могу. Эта женщина сделала всё, чтобы роды прошли успешно, а я быстро поправилась. У тебя родилась девочка. Помню, ты однажды упомянул, что твою мать звали Доротея. Ты знаешь, что это означает? Божий дар. После своего ухода я поклялась, что в жизни моей не будет мужчины ближе тебя. Может, ты жил исключительно страстью, но я смотрела выше этого. В честь этой клятвы я назвала девочку Исабель, „клятва Богу“. И видит этот самый Бог, я растила её так, как только могла. Я рассказывала ей про тебя. Надеюсь, однажды вы встретитесь, и ты это прочитаешь. Если такое случится, пожалуйста, присмотри за Исабель. Боюсь, мне этого уже не сделать. Я чувствую тень смерти над своей дорогой. И знаешь, я поняла, как моя мать могла верить в Бога. Я не жалею обо всём, что было в моей жизни. Только одно меня тревожит: как бы я хотела, чтобы в решающий час ты оказался у моей постели и дал мне приложиться губами к распятию. Оно такого чудесного багрового цвета. Гранатовое, да? Смешно, правда? У меня нет того единственного, что может связать меня с Ним. А у тебя есть, хоть тебе этого и не надо. Прощай, Андрес. Спасибо тебе».

***

Он видел Исабель только один раз в своей жизни. Она проходила мимо него на улице, а он уронил платок и никак не мог увидеть его своими ослабевшими глазами. Она подняла платок и застенчиво улыбнулась пожилому мужчине, который растерянно благодарил её за помощь. Он не мог ясно различить черт её лица. Только одно и выделялось: угольно-чёрные волосы. Сердце защемило тоской, но впервые тоска эта была мягкой и приглушённой. Раны затянулись. Старая любовь постепенно отходит назад, врачуя, залечивая то, что сама же и нанесла. Она не узнала в этом старике своего отца. Он совсем не походил на того человека, которого описывала мама. Она двинулась дальше, по своим делам, а он, баюкая сладостные воспоминания, медленно побрёл домой. Дома ждали Плагг и Тикки. Были и другие квами, конечно, но с ними он не мог найти общий язык. А эти двое знали, что он перенёс, и могли посочувствовать ему. Пора искать новых Ледибаг и Кота Нура. Пора искать… Плагг просился в путешествие по просторам Российской империи. Нужно бы подумать, стоит ли туда ехать. Плаггу и Тикки пора искать новых хозяев. А он — ну, что он? Он своё отгеройствовал, надо и другим уступить.

***

Он никогда не хотел быть похороненным на семейном кладбище. Это место отпугивало его по всем статьям: мрачное, тихое, однотонно-серое, да ещё и с огромной концентрацией родственников, которых он не очень-то любил. Андрес де Ариас покоится с миром в освящённой земле своих предков. Покоится с миром, хоть и отлучённый своими разногласиями от церкви. Покоится, окружённый прахом своих многочисленных братьев, сестёр, дядюшек и тётушек, дедов и прадедов. Надгробный камень, маленький и скромный, обдувает тёплый ветер, обтачивая его края. Через несколько сотен лет он будет похож на большую гальку, а кости Хранителя истлеют в деревянном ящике под слоем неплодородной земли. Он не хотел быть похороненным на семейном кладбище, но оказался именно здесь. Здесь, потому что тут заканчивают свой бренный путь все Ариасы, и не важно, хотят они этого или нет. Он оказался здесь, так и не зная, что у него есть дочь, так и не получив весточки от Мариты, так и не примирившись с Богом. Он оказался здесь, и унылый пейзаж вполне соответствовал последним дням его жалкого существования.