this heart, fossilized and silent (once was tender and once was violent)

      Луна уже начала заглядывать в Полис, посылая мягкие лучи света через балконную дверь, к тому времени, как Кларк вернулась в свою комнату. Желудок блондинки всё ещё до краёв заполнен едой, приготовленной работниками Лексы, а тело пропитано усталостью после долгого дня знакомства со столицей, но Кларк ещё никогда не чувствовала себя такой бодрой. Её кровь наэлектризована гулом города и его людьми, а сердце всё ещё разбухает, когда в голове вспыхивает изображение лёгкого шага и добрых глаз Лексы; рук Лексы, крепко обнимающих людей, которые так охотно тянутся к ней.       Кларк делает всего пару шагов в свою комнату и, увидев большой холст, мерцающий в свете луны, который поддерживается мольбертом, расположенным у двери балкона, тут же застывает на месте. Долгое время она просто смотрит на это новое дополнение, а затем движется в сторону кровати, хватая большую горящую свечку, стоящую на прикроватной тумбочке. Она использует её мерцающее пламя, чтобы зажечь остальные свечки, разбросанные по столешницам и комодам, и, когда её комната загорается ярким танцующим оранжевым светом, Кларк перестаёт дышать.       Здесь не один холст, а несколько. На полу, возле дальней стены, также, как и у основания мольберта, лежат холсты разных размеров. Кларк аккуратно берёт один из самых маленьких и проводит по нему рукой. Материал толстый и гладкий, вероятно, это шкура какого-то животного. Он прикреплён к обструганным и отшлифованным кускам дерева, благодаря которым появляются чистые края. Это так красиво, что все внутренности Кларк будто переворачиваются от предвкушения. Сердце ускоряет темп с внезапным побуждением создавать, заполнять поверхность холстов бесчисленным количеством изображений, плавающих в голове.       Трепет лишь усиливается, когда она натыкается на большой набор принадлежностей для рисования, расположенный на небольшом столике, что стоит рядом с дальним краем стены, и которого раньше там не было. В нём лежат острые и гладкие карандаши, некоторые из которых выструганы в интересные формы, бесчисленные палочки из угля - некоторые тонкие, а некоторые толстые и длинные, некоторые из них заострённые, а некоторые тупые. И хотя этот уголь и покрыт немного более толстой плёнкой, чем тот, которым Кларк пользовалась на Ковчеге, она всё равно влюбляется в него точно так же, если не сильнее. В наборе есть небольшие контейнеры, наполненные разноцветными красками, которые на ощупь оказываются густыми и кремовыми, когда Кларк дотрагивается до них кончиками своих пальцев, и пахнут свежей землёй. Она улыбается, пальцами растирая их по ладоням и осторожно избегая повязки между своим большим и указательным пальцами.       В наборе лежат кисточки: тонкие и толстые, короткие и длинные. У некоторых есть жёсткие щетинки, которые сидят немного грубо поверх небольших металлических наконечников, фиксирующих их красиво вырезанные ручки. Другие же мягкие и пушистые, и Кларк проводит ими по своим щекам и вздыхает. Каждое прикосновение похоже на вспышку чего-то знакомого, возвращающую ей саму себя красочными штрихами, которые, она надеется, когда-нибудь сойдутся вместе в чёткое и полное изображение.       Каждая унция истощения улетучивается, благодаря новому всплеску энергии и вдохновения. Кларк принимается за работу, создавая себе рабочее место. Она ставит несколько свечей поближе к холсту, притаскивает стол с принадлежностями, располагая его рядом с мольбертом, и открывает балконную дверь, чтобы пропустить больше лунного света в комнату. Когда она открывает её, в комнату врывается нежный ветерок, и Кларк вдыхает чистый и освежающий воздух. Она кладёт уголь и краски именно так, как ей нравится, и меняет большой холст, лежащий на мольберте, на холст среднего размера.       Кларк ищет что-то, что смогла бы использовать, чтобы завязать свои волосы, и находит бечёвку в корзине, находящуюся в шкафу, смешанную с несколькими другими материалами. Блондинка скользит ею по длине волос, завязывая на затылке, чтобы она не попадала в поле зрения, когда она будет работать. Наконец, она забирает чашку воды из ванной, чтобы смочить и промыть кисти, если это понадобится, а затем опускается в кресло перед выбранным ею холстом.       Она скидывает ботинки и подминает одну ногу под себя. Девушка вытаскивает язык и прижимает его к уголку рта, скользя пальцами по кистям, прежде чем выбрать свою первую. Кларк окунает щетину кисточки в краску, и её сердце начинает набирать обороты.       Первый штрих - глубокий широкий мазок зелёного, словно лес, цвета, он похож на лето, растекающееся в венах Кларк - тёплое, яркое, захватывающее. Она останавливается, как только убирает кисть от холста, и глубоко вздыхает. Воздух из лёгких выходит наружу вместе с шероховатым смехом, выплывающим откуда-то глубоко изнутри, и Кларк полностью отдаётся этому чувству. Она не имеет ни малейшего понятия о том, что рисует, но это лишь прибавляет остроту ощущений. Блондинку закручивает вихрь цвета и творения, и она думает, что никогда не захочет вставать с этого места.       Кларк рисует до тех пор, пока её руки не начинает сводить судорогой, а маленькие лужи воска высушиваются, словно толстые слои клея, цементирующие свечи на столешницах. Она рисует до тех пор, пока луна не поднимается высоко в небе, и ночь за балконом создаёт полнейшую тишину, но не для ночных существ, гудящих, жужжащих и квакающих так часто, будто они пытаются известить всех о своём присутствии. Она рисует до тех пор, пока полностью не выдыхается в результате удовлетворения и изнеможения, которое раннее покинуло её, а сейчас снова вернулось, вызывая большой, громкий зевок.       Откинувшись на спинку кресла, Кларк вытягивает свои руки над головой и ощущает напряжение в бицепсах, плечах и спине. Её мышцы тянутся, даря ей восхитительное облегчение, а затем расслабляются, и Кларк выпускает стон, похрустывая своей шеей и пальцами рук. Она снова громко зевает, прикладывая руку ко рту, а затем смотрит на почти готовый продукт многочасовой работы.       Его всё ещё нужно немного подправить, и Кларк сделает это, скорее всего, в течении нескольких дней. Она знает, что не умеет рисовать кистями так же хорошо, как карандашами и углями, но она любит работать с цветом, а цветных карандашей или мелков в предоставленных ей принадлежностях не было. Детали менее прорисованы, чем они были бы, нарисуй она эту картину карандашами, но что-то вроде этого и делает её ещё более ценной для Кларк, будто она смотрит на сон, воплощённый в реальность; и она действительно на него смотрит.       Холст покрыт зелёными и коричневыми деревьями, высоко возвышающимися над поляной, освещаемой лунным светом. Сердце Кларк глухо стучит под рёбрами, когда она смотрит на маленькую разукрашенную фигурку своего отца, стоящего посреди этой поляны. Он такой же живой, как и окружающий его лес, столь же сильный, как и громадные деревья. Его песчаные волосы переливаются в белых и серых штрихах лунного света, нарисованного блондинкой. Его рука тянется к небу, а вытянутый палец, словно компас, указывает Кларк на звёзды. Его ноги крепко прижаты к земле, и она чувствует, что её глаза начинают наполняться слезами, даже несмотря на небольшую улыбку, растягивающуюся по её губам.       Он больше не плавает в космосе.       Кларк моргает и позволяет слезам упасть, позволяет им свободно скатиться по щекам и подбородку, и ей кажется, будто какая-то небольшая частичка внутри неё только что встала на место. В этот момент она не чувствует себя каким-то чужеземцем, который отчаянно пытается выжить в обстановке, для которой она не была создана. Она не чувствует себя чужаком или даже Небесным Человеком. Впервые, после того, как её ноги ступили на землю, Кларк наконец ощущает чувство дома и принадлежности к чему-то. Это ощущение расплывается внутри неё, украшая каждый её вздох, и Кларк переполнена благодарностью. Она знает, что есть лишь один человек, которого стоит поблагодарить за это: за то, что она вернула ей эту часть себя, в то время как она думала, что потеряла всё, что когда-то считала собой.       Сейчас середина ночи. Руки Кларк испачканы в краске, а лицо покрыто дорожками от слёз, но её это не волнует. Она вытирает щёки своими пальцами, пачкая их краской, и поднимается с кресла. Она не задумывается над своими действиями, когда выходит из своей комнаты и тут же прижимается ладонями и лбом к двери, ведущую в спальню Лексы.       Кларк глубоко вздыхает, сжимает одну руку в кулак и мягко стучит ею по двери один, два, три раза. Она знает, что этот звук, каким бы он ни был тихим, разбудит Лексу. Блондинка дышит в деревянную дверь, ожидая в тёмном коридоре. Она чувствует, как громко стучит её сердце, и чуть было не спотыкается, когда дверь, спустя минуту, открывается.       Тёмная комната Лексы освещается только луной, лучи которой проскальзывают через балконную дверь. Они создают светящийся ореол вокруг девушки, неподвижно стоящей в дверном проёме перед ней, и Кларк поражается тому, как лишь взгляд на это заряжает и наполняет её новой необходимостью погрузиться обратно в штрихи и мазки. Она стоит неподвижно и безмолвно, когда Лекса, увидев её, расслабляется и почти по-детски потирает глаза.       - Кларк, - говорит она. Её голос звучит тихо и хрипло и совсем не похож на вопрос, а скорее, на простое наблюдение, и Кларк думает, что, возможно, Лексу не волнует то, что она разбудила её посреди ночи без видимой на то причины, кроме как просто постоять в дверном проходе и посмотреть на неё. Что-то в этой мысли заставляет её внутренности сжаться и перевернуться, и она рвано выдыхает.       Лекса одета почти так же, как и в ту ночь, когда она спала на кресле рядом с кроватью Кларк: её длинные ноги открыты, а волосы вьются, ниспадая на лицо, от чего Кларк приходится проглотить комок, внезапно подступивший к горлу. Она двигается прежде, чем успевает сказать что-то в своё оправдание, проскальзывая через порог и ступая в тёплый купол личного пространства Лексы. Блондинка смотрит ей в глаза всего мгновение, после чего проскальзывает своими слегка дрожащими руками по её бёдрам. Она задерживает дыхание, когда слышит едва заметный вздох Лексы, а затем делает ещё один шаг, сокращая оставшееся расстояние между ними. Их груди соприкасаются, и Кларк проводит руками по изгибу бёдер Лексы, а затем по её тёплой, мускулистой спине. Она мягко обнимает шатенку, наконец выдыхая задержанный ею воздух, и располагает щеку на плече Лексы, касаясь задней частью головы челюсти Командующей.       Лекса стоит напряжённо, абсолютно неподвижно. В течение нескольких долгих секунд, которые кажутся для Кларк вечностью, её руки просто свисают по бокам. Блондинка ждёт, что Лекса сделает хоть что-нибудь: обнимет её в ответ или же мягко оттолкнёт; что-нибудь. Она надеется на первое, но не исключает и последнее. Лекса может быть очень непредсказуемой, когда речь заходит о чувствах.       Кларк чувствует руками, прижатыми к спине Лексы, как та глубоко вздыхает, и подготавливает себя к отказу. Однако после этого вздоха тело Лексы медленно расслабляется в руках Кларк, а затем блондинку обнимают крепкие руки, по её рёбрам скользят тонкие пальца, а шею опаляет горячее дыхание, и Кларк хочется заплакать.       Она задаётся вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то обнимал Лексу, с тех пор, как кто-то держал её в своих руках так, будто она имела значение просто за то, кто она есть, а не за титул, который она носит. Она задаётся вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как Лекса позволяла себе расслабиться в руках другого человека, с тех пор, как она позволяла кому-то ещё нести своё тяжкое бремя. Кларк представляет, что это, должно быть, было с Костией, но она не знает, сколько времени прошло с тех пор. Она не знает, сколько раз Лекса хотела, чтобы Костия, или хоть кто-нибудь восполнил эту пустоту, заполнил место под её руками и талией, и заставил её почувствовать себя в безопасности, в тепле, желанной, в таком личном, драгоценном, интимном жесте.       Когда Кларк понимает, что прошло едва ли больше недели со времён последних объятий, которые разделяла с кем-то она, разница между ней и Лексой становится гораздо ярче, и она зажмуривается. Кларк крепче обнимает Лексу, сжимая до тех пор, пока не понимает, что она, должно быть, затруднила дыхание шатенки, но Кларк ничего не может с собой поделать. Она не может удержаться от этого, и Лекса не отталкивает её и не говорит, чтобы она остановилась или хотя бы ослабила хватку.       Лекса вообще ничего не говорит, и обнимает её нежно, даже нерешительно. Однако чем дольше и сильнее Кларк сжимает её, тем более крепкой становится хватка Лексы, пока кончики её пальцев не впиваются в рёбра девушки почти болезненно, а её сердце не начинает отбивать свой ритм о грудь Кларк. Она тяжело дышит в шею блондинки, будто отчаянно нуждается в этой связи, будто изголодалась по такому типу привязанности, и Кларк чувствует, как её собственное сердце глухо стучит где-то в горле. Она обнимает Лексу так крепко, как только может, но всё равно чувствует, будто этого не достаточно. Она не думает, что этого вообще когда-нибудь будет достаточно.       Они всего лишь две девушки, обнимающиеся в тёмном дверном проёме посреди ночи, но Кларк думает, что в этом моменте есть что-то захватывающее. Есть что-то очаровывающее в том, как Лекса сжимает её рёбра, зарывается в неё, в том, как Кларк накручивает на свой указательный палец прядь волос Лексы, и, возможно, это своего рода и печальная магия, но она всё равно прекрасна, проницательна, откровенна, и это полностью поглощает Кларк. Она никогда не знала, что что-то такое простое и обыкновенное может стать настолько освежающим и трогательным.       После всех смертей и концовок, это похоже на что-то новое. Она чувствует себя живой. Это похоже на начало.       - Спасибо, - шепчет Кларк, поворачивая свою голову так, что теперь её нос трётся о тёплую кожу шеи Лексы.       Лекса ослабляет свою хватку, и их объятия перестают быть отчаянными, становясь нежными. Она не спрашивает, за что её благодарит Кларк. Она не спрашивает об этой странной бури привязанности посреди ночи, а просто проводит рукой вниз по спине блондинки, а затем обратно. Она проводит пальцами по волосам Кларк, свободно свисающим в конском хвосте на затылке, и позволяет своему подбородку покоиться на её плече.       Они остаются стоять так, в тишине, пока Кларк не заставляет себя открыть глаза. Она почти засыпает в вертикальном положении в руках Лексы, но ей удаётся удерживаться прямо на краю сознания. Однако когда она зевает в её шею, Лекса медленно отстраняется до тех пор, пока не сможет посмотреть Кларк в глаза.       В ослабевающей темноте видно, как губы Лексы растягиваются в крошечной улыбке, и она дёргает за кончик конского хвоста Кларк, дразня:       - Ты всегда засыпаешь в вертикальном положении?       Кларк рвано смеётся и потирает глаза.       - Когда не сплю всю ночь, да, - тяжело вздыхает она.       Лекса поднимает брови, дотягиваясь до щеки Кларк и проводя по ней пальцем.       - Ты испачкалась, Кларк.       - Это краска, - смеётся блондинка. - Я не смыкала глаз с ужина, потому что рисовала.       Лекса вздыхает и качает головой.       - Кларк, ты должна правильно отдыхать. Твоё тело всё ещё восстанавливается.       Она произносит это словно выговор, но улыбка, дразнящая её губы, говорит о том, что она довольна тем, что Кларк понравился её подарок.       - Я знаю, - говорит ей Кларк, топчась на месте. Она не решается сказать большее, но что-то в том, чтобы просто стоять в темноте с Лексой, придаёт ей столько уверенности, что она просто отпускает себя. - Благодаря этому, я снова почувствовала себя собой, понимаешь? Я могла просто сесть, позволить миру исчезнуть и забыть обо всём на некоторое время.       Кларк сглатывает комок, вставший в горле.       - Создавать что-то, вместо того, чтобы всё разрушать.       Лекса просто кивает, ничего не говоря вслух, и Кларк считает, что в этом жесте так много комфорта. Чем больше времени она проводит с Лексой и остальными Землянами, тем больше она учится ценить тишину и простоту; тем больше она понимает, что так много можно сказать, не говоря практически ничего, и иногда это намного лучше.       Ей не нужно объясняться перед Лексой или волноваться о том, что ей стоит спрятать темноту, которая так сильно давит на неё, что иногда ей хочется кричать. Ей не нужно беспокоиться о том, что она выглядит жалко и измученно. Лекса не скажет ей, что в ней нет изъянов, и что она не должна чувствовать себя виноватой. Она не скажет ей, что она должна простить себя или должна отпустить всё это. Она не поставит Кларк на график исцеления. Она может наблюдать и делиться своей мудростью, подталкивать Кларк в том направлении, которое она считает правильным, но Лекса никогда не давит, и никогда не будет, потому что она знает.       Кларк считает, что это, пожалуй, лучшее, что кто-либо был способен ей дать - истинное, многоуровневое, болезненное, глубокое понимание.       - Это лучшее, что я чувствовала за последнее время, - шепчет Кларк, - и я просто хотела зацепиться за это чувство.       Лекса снова кивает, от чего волосы спадают с её плеча.       - Хочешь, чтобы я осталась с тобой? - тихо спрашивает она, и Кларк вздыхает.       Поскольку это был день отдачи, она не позволяет себе проглотить правду и шепчет:       - Да.       Они долго смотрят друг на друга, прежде чем Кларк неловко смеётся.       - Но, может быть, не стоя в дверном проходе до восхода солнца, - говорит она, и её голос такой же хриплый и истощённый, как и её тело. - Мои пальцы ног начинают неметь.       Лекса улыбается и удивляет Кларк вопросом:       - Могу ли я увидеть твой рисунок?       - Ох, - говорит Кларк, покусывая нижнюю губу. - Эм, хорошо. Конечно.       Есть что-то чрезвычайно интимное в том, чтобы делиться своим искусством с другими людьми, и внутри Кларк всё переворачивается при мысли о том, что она разделит его с Лексой.       - Я не очень хорошо рисую красками, просто, чтоб ты знала. Я гораздо лучше делаю это карандашами. Я просто хотела использовать цвет. Я…       - Кларк, - прерывает Лекса, и Кларк прерывает свою болтовню.       - Да?       Лекса обходит блондинку и выскальзывает из своей комнаты. Она встаёт перед дверью спальни Кларк и наклоняет в её сторону голову, оглядываясь на девушку.       - Покажи мне рисунок.       Кларк кивает и приводит свои ноги в движение.       - Точно, да, - говорит она, подходя к своей двери. Лекса следует прямо за ней, когда она заходит внутрь и быстро моргает глазами, чтобы приспособиться к яркому свету свечей, всё ещё горящих в комнате. Она подходит к своей картине, лежащей на мольберте у двери балкона, и отодвигает кресло в сторону, становясь перед ней.       Лекса подходит к ней сзади, настолько близко, что Кларк может почувствовать тепло её тела. Она чувствует чужое дыхание на своей щеке и закрывает глаза, изо всех сил стараясь не прислоняться к прессу шатенки. Теплота и обещание большего контакта соблазнительны, но Лекса такая же непреодолимая, как и сложная паутина эмоций, которую чувствует Кларк по отношению к ней, поэтому она думает, что, возможно, небольшие дозы прикосновения являются лучшим вариантом. Она думает, что, возможно, небольшие дозы чего-угодно являются лучшим вариантом, потому что чувствовать слишком много и всё время утомляет, а Кларк так устала, что её мышцы подрагивают под кожей так же яростно, как и в тот день на Горе Везер. Она ещё не поняла, как заставить их успокоиться снова, но она думает, что учится.       Медленно, но верно, она учится.       - Это мой отец, - шепчет Кларк, и ненавидит то, как ломается её голос, но некоторые потери навсегда останутся зияющими дырами в её душе.       Кларк закрывает глаза и старается подавить желание заплакать, когда Лекса проводит пальцами по маленькой раскрашенной фигуре мужчины и говорит:       - Ты привела его на землю.       Голос Лексы пропитан почтением, которое нежно ласкает сердце Кларк. Вот оно, то понимание, которое она так лелеет. Лекса не осыпает её комплиментами и бредом о том, как шикарна её работа. Она не критикует и не осуждает. Она не задаёт никаких вопросов. Она просто знает, потому что она знает Кларк больше, чем сама Кларк, возможно, готова признать, но она знает. Она знает Кларк, знает, что такое потери, и она понимает. То, что она думает о картине, проявляется в её тоне, в её понимании, в том, как она дотягивается до плеча Кларк, нежно сжимая его.       Кларк мягко вздыхает и кивает. Она открывает глаза, чтобы в последний раз взглянуть на маленькую раскрашенную фигуру своего отца, а затем отходит от мольберта и тихонько начинает тушить свечи в комнате, одну за другой. Она чувствует на своей спине взгляд Лексы, в то время как передвигается по комнате, гася тёплый свет до тех пор, пока последнее пламя не превращается в дым, и единственным светом в комнате остаётся мягкая синева раннего, раннего утра.       Кларк молча пересекает комнату и начинает медленно снимать свои брюки. Она слышит, как Лекса неловко топчется на месте, стоя по другую сторону комнаты, но Кларк не оборачивается, чтобы взглянуть на неё. Она стягивает брюки, оставаясь лишь в своей рубашке и похожем на шорты нижнем белье, которое она нашла в шкафу, а затем заползает в кровать и проскальзывает под меховые одеяла.       Лекса неподвижно стоит перед картиной, пока Кларк не откидывает одеяла, обнажая пустую сторону кровати. Кларк ничего не говорит, да ей и не нужно. Она просто ждёт, когда Лекса решит, хочет ли она остаться или предпочитает уйти.       Они смотрят друг другу в глаза, и Лекса колеблется всего мгновение, прежде чем подойти к кровати и проскользнуть под одеяла. Кларк переворачивается на бок, чтобы посмотреть на другую девушку, а Лекса остаётся лежать на спине. Сначала она лежит напряжённо, но потом постепенно расслабляется, и хотя они и не дотрагиваются друг до друга и не пододвигаются ближе, Кларк чувствует комфорт от присутствия Лексы.       - Кларк, - шепчет Лекса, и блондинка слышит невысказанный вопрос в своём имени.       - Просто приятно быть не в одиночестве, - бормочет Кларк, закрывая глаза, когда сон начинает быстро манить её в свои сети. - Не так ли?       Мир почти полностью затухает, когда она слышит тихий ответ Лексы:       - Так.