this heart, fossilized and silent (once was tender and once was violent)

      - Прикуси палку и дыши через нос, - говорит Кларк, одной рукой сжимая плечо Алгора, а другой схватившей древко стрелы, выступающее из верхней части его грудной клетки.       Глаза Алгора широко открыты, но отдают сталью, в них читается решимость и готовность к боли, которая, они оба знают, неизбежна, если Кларк вытащит стрелу. Он обнажил зубы, сжимая толстый кусок дерева, который Кларк отломила от большой палки и практически запихала ему в рот, её руки слегка дрожат. Алгор прижался одной рукой к колену Кларк, когда она присела перед ним, а другой схватил рукоятку своего меча. Она наблюдает, как его глаза, полные решимости, быстро пробегают по ней, а затем снова устремляются в лес, окружающий их. Он бдителен, даже когда ему больно. Мужчина твёрдо кивает ей.       - Ты готов? – хрипло и едва слышно спрашивает Кларк, и Алгор снова быстро кивает. – Ладно, глубокий вдох, глубокий вдох.       Алгор резко вдыхает через нос, и как только Кларк слышит, как он начинает выдыхать, она слегка притягивает его к себе и толкает стрелу вперёд, глубже в его плечо. Он не издаёт практически ни звука, пыхтя и делая несколько резких, рваных вздохов, и Кларк не понимает, как ему удаётся быть таким тихим, потому что хотя стрела застряла и не у неё в плече, но ей всё равно хочется кричать до тех пор, пока не закончится воздух в лёгких. Она смотрит на заднюю часть его плеча, желая, чтобы головка стрелы проскочила быстрее. Блондинка давит сильнее, и, секунду спустя, задняя часть рубашки Алгора разрывается наконечником стрелы.       - Хорошо, - вздыхает Кларк. Окровавленный наконечник мерцает на раннем утреннем солнце, проглядывающим сквозь верхушки деревьев. – Хорошо, она прошла. Прошла.       Алгор выплёвывает палку и немного прогибается в руках Кларк, когда она потирает его руку, пытаясь успокоить настолько, насколько может. Она оборачивается и бегло смотрит в лес, сканируя деревья. Её сердце не переставало бешено биться с тех пор, как она проснулась, чувствуя, как рука Алгора сжимает её рот, и она не думает, что оно успокоится в ближайшее время. Она знает, что за ними следят, но не понимает, почему никто не сделал дальнейших попыток нападения. Её спина уже несколько минут является широко открытой мишенью, и всё равно ничего. Отсутствие какого-либо движения только заставляет её ещё больше нервничать, хотя она делает всё возможное, чтобы держать себя в руках и не позволять мыслям зайти не туда, сохраняя свой разум в трезвом состоянии.       Рана Алгора – её главная забота. К тому же, что ещё она может сделать? Достать пистолет и выкрикивать угрозы в деревья? Даже с оружием в руке, стрела может пронзить её сердце быстрее, чем она сможет даже подумать о том, чтобы поднять пистолет. Тот, кто стрелял в Алгора, имеет здесь все преимущества, и Кларк знает, что нет настоящего способа защитить себя вне укрытия, и даже тогда, кто знает? К этому времени они уже могут быть окружены.       - Почему они не нападают? – шепчет она, и Алгор снова смотрит на неё.       Он качает головой, и Кларк не знает, означает ли это, что он не знает, или не хочет говорить ей, или что она не должна беспокоится об этом, или вообще что угодно, что может означать качание головой.       - Ты не знаешь? – спрашивает она.       Алгор продолжает всматриваться в деревья, окружающие их, но его руки, прижатой к колену Кларк, вполне достаточно для того, чтобы он мог поскрести синий материал, накинутый на её бедро – знамя.       - Это? – она поднимает синий флаг, и он кивает. – Они напали на нас только ради этого?       Он снова кивает, и в голове Кларк возникает множество вопросов. Её сердце колотится, посылая сокрушающие волны адреналина по всему телу.       - Так значит, это было послание? Они выстрелили в тебя только для того, чтобы доставить послание?       Алгор долго пристально смотрит на неё, прежде чем снова кивнуть, и хотя Кларк полагает, что это подтверждение того, что дальнейшей атаки не последует, она замечает, что Алгор не ослабляет хватку на своём мече. Кларк густо сглатывает. Она хочет задать больше вопросов, но Алгор задержал дыхание для того, чтобы она закончила то, что начала, поэтому она заставляет себя сосредоточится на задаче и снова хватается рукой за основание стрелы. Другой рукой она поднимает отброшенную палку и прижимает её ко рту Алгора, после чего аккуратно сжимает головку стрелы.       - Готов?       Алгор прикусывает палку и кивает, и Кларк глубоко вздыхает, прежде чем сжать кулак вокруг треугольного наконечника. Его острые края режут кожу, но она игнорирует небольшую боль в угоду фокуса и дёргает головку вниз так, чтобы она отломилась от основания стрелы. Алгор снова кряхтит, когда это движение проталкивает стрелу глубже в его рану, и Кларк просто хочет, чтобы всё это поскорее закончилось.       - Мне просто нужно вытащить древко, - говорит она, отбрасывая отломленный кусочек на землю.       Она видит, как дрожит его нижняя губа, как побледнело его лицо, но осталось суровым. Его глаза блестят, но щёки остаются сухими, и когда он сжимает челюсть и даёт ей ничто иное, как ещё один твёрдый кивок, Кларк хочет сказать ему, что он один из самых сильных людей, которых она когда-либо встречала. Она прижимает руку к его плечу, сжимая его как можно крепче, чтобы убедиться, что он не будет шевелиться, когда она будет вытаскивать стрелу. Схватив древко, Кларк облизывает губы и шепчет:       - Ещё немного боли и всё закончится.       Она чувствует, как пальцы Алгора мягко сжимают её колено, и её глаза начинают наполняться слезами.       - Ладно, - вздыхает она. – Ладно.       Она не знает, кого она больше пытается успокоить, себя или Алгора, но это слово продолжает выливаться из её губ снова и снова до тех пор, пока оно и вовсе не перестаёт звучать как слово.       Она не шевелится. Её рука замерла, сжимая стрелу так, будто она знает, что нужно сделать, но Кларк не может заставить её двигаться. В голове неразбериха. Это уже близко, но Кларк абсолютно уверена, что Алгор не умрёт в этом месте. Однако, она знает, что как только она вытащит стрелу, рана начнёт быстро и сильно кровоточить. Она может перевязать её, покрыть чем-нибудь, но позиция раны не позволит обеспечить надёжное удержание повязки. Это не создаст нужного давления.       - Насколько мы близко к лагерю? – шепчет она, и Алгор слабо двигает рукой, лежащей на колене Кларк. Он прижимает указательный и большой палец друг к другу, оставляя небольшое расстояние между ними.       - Близко? – спрашивает Кларк, и он кивает. – Насколько близко? В нескольких часах? В полном дне?       У Алгора нет для неё другого ответа, кроме того же расположения пальцев, и Кларк начинает чувствовать головокружение. В горле до боли тесно, а каждый вздох слишком поверхностный, будто воздух просто не может пробраться в её лёгкие должным образом как раз в то время, когда она больше всего в нём нуждается. Если она вытащит стрелу, но не сможет доставить Алгора до Лагеря Джахи в ближайшее время, он может умереть от потери крови, но Кларк боится инфекции, если она оставит стрелу на месте.       Её рука дрожит, сжимая стрелу, а зрение затуманивается. Лес вокруг неё начинает кружится в тёмных пятнах. Всё кажется слишком трудным, слишком быстрым, и слишком всем, и Кларк не знает, сможет ли она сделать этот выбор. Она закрывает глаза, сильно зажмуривая их, и чувствует несколько горячих слёз, стекающих по щеке.       Она вздрагивает, чувствуя, как чья-то рука опустилась на её собственную, и снова распахивает глаза, замечая Беллами, сидящего рядом с ней на корточках. Он смотрит на неё с мрачным выражением лица, и когда Кларк опускает глаза на соединённые руки, их пальцы сжимают рукоятку рычага, и неожиданно лес превращается в белые стены, словно в больнице.       - Нет, - хрипит Кларк.       Она трясёт головой и зажмуривает глаза. Когда она снова открывает их, то замечает, что давление с её руки испарилось, а Беллами исчез. Она делает несколько резких, глубоких вздохов и смотрит на Алгора, взгляд которого теперь устремлён на неё. Кларк отводит глаза, не в силах выдержать вес его взгляда, и снова подготавливает себя.       - Я спасаю жизнь, - говорит она, крепко сжимая рукой стрелу. – Я спасаю жизнь. Никто не умирает.       Как только последнее слово покидает её губы, Кларк резко дёргает стрелу. Алгор, застигнутый врасплох, выпускает тяжёлый, продолжительный стон и громко впивается зубами в палку, которая находилась между его губ, когда древко стрелы выходит из его груди с тошнотворным хлюпом. Кларк дышит почти так же быстро и неглубоко, как и он, а лес вокруг неё мерцает – зелёный, белый, зелёный, белый, зелёный. Она быстро моргает, пытаясь отогнать вспышки в глазах и быть здесь и сейчас, а затем бросает стрелу на землю, после чего прижимает обе руки к теперь уже открытой ране с обеих сторон.       Кларк смотрит вниз на свою одежду, а затем на одежду Алгора. Ей нужно что-то, чем можно перевязать рану. Она могла бы оторвать лоскуты от их одежды, но она знает, что потребуется очень много ткани. А затем она вспоминает об одеяле, об одеяле Алгора.       - Прижми свою руку к ране, - говорит Кларк, но Алгор лишь усиливает хватку на рукоятке своего меча, а затем, рвано выдыхая, качает головой.       - Мне просто нужно взять одеяло. Оно с другой стороны дерева, это займёт всего секунду. Прижми свою руку к ране.       Алгор снова качает головой, и Кларк сжимает зубы.       - Никто не напал на нас с тех пор, как в тебя выстрелили, - огрызается она. – Они уже могли бы убить нас обоих, и ты знаешь это, так что отпусти свой глупый меч на пять секунд и прижми руку к ране!       Алгор крепко сжимает челюсть, и Кларк чувствует, что это движение будто бы сжало не его челюсть, а её сердце. Она рвано вздыхает и шепчет:       - Пожалуйста.       Он долгое мгновение смотрит в её глаза, а затем едва заметно кивает и, наконец, отпускает свой меч. Его раненая рука безвольно падает на землю, когда Кларк отходит от него, а затем другая его рука, которой он держал оружие, прижимается к ране с передней стороны. Кларк думает, что это, должно быть, лучше, чем ничего, даже несмотря на то, что задняя часть его раны всё ещё открыта.       Вскакивая, Кларк быстро обходит дерево, а затем бежит к смятой куче на земле, в которой покоится одеяло. В глаза бросается фляга с водой, поэтому она берёт оба предмета, а затем снова оббегает дерево. Одеяло достаточно тонкое для того, чтобы она могла его порвать, поэтому она достаёт один из кинжалов Лексы, висящий на её бедре, и разрезает край одеяла, используя руки, чтобы оторвать чистый длинный лоскут материала. Она повторяет это действие снова и снова до тех пор, пока не получает несколько длинных лоскутов.       Алгор наблюдает за её движениями, прижимая руку к ране, и Кларк чувствует его глаза на себе, словно призыв о помощи – спаси меня, спаси меня, спаси меня. Однако, она думает, что, возможно, на самом деле это звучит где-то внутри её души, и исходит вовсе не от Алгора, а от неё самой - спаси его, спаси его, спаси его.       - Нам нужно как можно быстрее добраться до лагеря, - говорит она, разрезая кинжалом рубашку на плече Алгора, обнажая большую часть его плеча и груди. – Моя мама – врач. Она может тебе помочь.       Кларк использует воду из фляги и один из лоскутов одеяла, чтобы промыть рану по мере своих возможностей, и Алгор сжимает зубами палку, когда она протирает саднящую плоть. Как только блондинка заканчивает обрабатывать рану, она быстро начинает покрывать лоскутами дыру, оставленную стрелой. Кларк переплетает их подмышкой, над плечом и по всей ширине грудной клетки Алгора, пытаясь прижать каждый кусочек настолько сильно, насколько может. Кровь уже пропитала несколько лоскутов, которые она наложила в первую очередь, и образовала красную точку на материале к тому времени, когда блондинка повязала последний лоскут. Кларк пытается отогнать тошноту, возникающую при одном взгляде на это.       Она вытаскивает палку изо рта Алгора.       - Это лучшее, что я могу сделать, - говорит она, и ненавидит то, как дрожит её голос, будто он пытается сказать им, что этого недостаточно. – Нам нужно выдвигаться.       Алгор кивает и кряхтит, хватая свой меч, и позволяет Кларк помочь ему встать на ноги. Кларк замечает синий кусочек ткани прежде, чем смогла отойти от дерева, и она наклоняется, чтобы поднять маленькое знамя, которое, должно быть, упало с её бедра, когда она отходила за одеялом. Она знает, что ей это пригодится в качестве доказательства, поэтому она кладёт его в один из мешочков на талии Алгора, когда он засовывает свой меч в ножны.       Алгор щёлкает языком, как уже делал это несколько раз до этого, и, как обычно, в лесу раздаётся медленный топот копыт их лошадей, отвечающих на зов.       - Тебе придётся ехать со мной, - говорит Кларк, и слова звучат больше как команда, нежели утверждение. Она берёт поводья лошади Алгора, направляя её ближе к своей. – Ты теряешь кровь, и совсем скоро начнёшь чувствовать себя очень уставшим. Я не могу рисковать тем, что ты отключишься и упадёшь со своей лошади.       Алгор не возражает, а просто кивает, и Кларк отвечает ему тем же жестом, прежде чем забраться на свою лошадь. Её движения, как и всегда, отрывистые и неуклюжие, она не подготовлена к такому животному и не обладает всей той грацией и скоростью, с которой Земляне восходят на своих коней. Со временем, она думает… возможно. Как только Кларк оказывается наверху, она протягивает руку Алгору.       - Тебе придётся забраться на лошадь самостоятельно. Мне жаль.       Ей действительно жаль. Она знает, как много энергии это будет ему стоить и сколько причинит боли.       - Ты знаешь, что я не смогу поднять твой вес.       Он снова только кивает и хватается своей здоровой рукой за её. Это стоит ему немалых усилий, но ему удаётся запрыгнуть и забраться на лошадь, располагаясь за Кларк и немного облокачиваясь на её спину. Всё внутри Кларк переворачивается, когда он тяжело опускается на неё, одной рукой обнимая её за талию, но она заставляет себя сосредоточиться, оставаться спокойной, сильной. Она должна оставаться сильной.       - Оставайся в сознании, - говорит она, чувствуя, как Алгор постукивает по её боку пальцем в понимании.       Она дотягивается до поводьев лошади Алгора и также хватает поводья своей лошади. Зная, что им придётся ехать быстро, Кларк надеется, что лошади смогу продержаться столько, сколько понадобится. Кларк ударяет пятками по бокам своей лошади, одновременно с этим дёргая за поводья лошади Алгора. Оба коня начинают суетливо шевелится, громко фыркая, и переходят в рысь. Какое-то время Кларк позволяет им передвигаться с такой скоростью, а затем принуждает их ускорить шаг, и когда они переходят на бег, она чувствует, как в груди вспыхивает искорка надежды.

***

      Кларк жестоко гонит лошадей, их копыта быстро стучат по грязи, словно ритм барабанов. Её бёдра кричат, а спина болит, и она знает, что лошади устали. Они бегут уже, кажется, по крайней мере несколько часов, и Кларк лишь пару раз позволяла им замедлиться, чтобы дать отдохнуть, после чего снова побуждала ускориться. Солнце становится всё выше в небе, ближе к позиции, которая будет означать полдень, и Кларк думает, надеется, что они уже близко к лагерю её людей. Они должны быть близко.       От Полиса до Лагеря Джахи три дня верхом, три дня медленного, но размеренного темпа, включающего в себя остановки для отдыха и ночлега. Два дня уже прошло, и Кларк едет как угодно, но только не медленно. Она мчалась, поэтому они должны быть близко.       - Сожми мою ногу, - говорит она уже, кажется, в сотый раз. Она периодически повторяла эту команду, чтобы убедиться, что Алгор всё ещё в сознании и с ней, слова начали становиться громче и отчаяннее с каждым разом, так как вес на её спине становился всё более тяжёлым. Её отчаяние удвоилось, когда она начала чувствовать влагу, просачивающуюся сквозь одежду в том месте, где грудь Алгора прижималась к её спине, его рана начала кровоточить сквозь повязки. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как она почувствовала эту влагу впервые.       Её глаза сосредоточены на лесу впереди. Всё кажется, пахнет и выглядит знакомым, но Кларк уже убеждала себя в этом чувстве, кажется, несколько милей назад, поэтому она больше не доверяет себе. Но потом она видит это, видит, как деревья становятся всё реже, видит поляну, которая появилась благодаря их предыдущему присутствию, и она резко втягивает воздух через рот.       - Вот оно! – практически выкрикивает Кларк, когда Ковчег начинает быстро появляться на горизонте, его громадные металлические останки стоят в резком контрасте с окружающим лесом. – Мы близко, Алгор. Ещё немного.       Когда она не получает ответа, Кларк осознаёт, что так и не почувствовала, как он сжимает её ногу, и кровь застывает в её венах. Она сглатывает, густо и небрежно.       - Алгор?       Сердце Кларк резко сжимается в груди, и она берёт поводья обеих лошадей в одну руку, освобождая вторую, чтобы потрясти его тяжёлую руку, свободно обхватывающую её талию.       - Эй, - говорит она, повышая голос и потряхивая его запястье. – Эй. Я же говорила тебе не засыпать. Проснись.       И снова, она не получает никакого ответа. Алгор неподвижен и так, так сильно прижался к её спине. Кларк пытается повернуться, чтобы взглянуть на него, но всё, что она видит – это его голова, его тёмные волосы, раскинутые по её плечу. Всё внутри Кларк болезненно сжимается, когда она щипает его за руку, и кричит срывающимся голосом:       - Эй!       Рука Алгора так же безжизненна, как и его тело, и он никак не отвечает ни на прикосновение, ни на панику Кларк.       Нет. Кларк сжимает зубы и трясёт головой. Нет. Этого не может быть. Слёзы свободно падают из глаз блондинки, когда она ударяет каблуками по обеим сторонам своей лошади, призывая животное двигаться быстрее. Они так близко, так близко. Алгор должен продержаться.       Она гонит лошадей к воротам, всё внутри переворачивается, когда несколько голов поворачиваются на топот копыт, звучащий словно гром, и Кларк кричит прежде, чем успевает достигнуть металлического забора.       - Откройте ворота!       Она надеется, что тот, кто стоит на охране, узнаёт её голос или золотой блеск её волос на солнце. Однако, она быстро осознаёт, что охране и не нужно узнавать её, потому что лагерь переполнен людьми, и все они, окружённые импровизированными столами и пнями, находятся снаружи, обедая. Кларк замечает нескольких людей, уже покидающих свои места и бегущих к забору, услышав её отчаявшийся голос, и её сердце начинает биться быстрее.       - Откройте ворота!       Она снова выкрикивает слова, потому что даже несмотря на то, что около забора столпились люди, ворота всё ещё не открываются, и она не понимает, почему.       - Кларк!       Она слышит, как кто-то выкрикивает её имя, звучащее словно выстрел в лесу, отдающий эхом.       - Это Кларк!       Другой голос.       - Кларк вернулась!       И ещё один.       - Кто-нибудь, позовите канцлера!       Другой. Слишком много голосов, слишком много лиц, отчего перед глазами всё начинает размываться. Кларк не может разглядеть их всех, не может найти людей, которых она знает, или в которых нуждается, или любит, а затем…       - Она с Землянином!       Кларк омывает волной осознания, потому что этих слов для неё достаточно, чтобы понять, почему ворота всё ещё не открылись. Она резко дёргает поводья на себя, вынуждая лошадей сделать непредвиденную остановку, когда они достигают ворот. Первое, что она инстинктивно хочет сделать – это спрыгнуть вниз, но её тело – единственное, что удерживает Алгора в этот момент, поэтому она остаётся в седле и смотрит на охранника, стоящего у ворот с пистолетом наготове. Его лицо выглядит знакомо, но Кларк не совсем узнаёт его. Просто ещё один человек, с которым она никогда не была знакома.       - Чего ты, чёрт возьми, ждёшь? – огрызается она на него, и начинает чувствовать себя всё ожесточённее и ожесточённее, как и прежде – перед всем этим, перед тем, как она ушла – когда она боролась за свою жизнь и за жизнь своих людей, когда разрезала свою руку только для того, чтобы принести пользу своей миссии, когда прыгала в стремительно бегущие реки, когда заключала союзы, когда она не была канцлером, но совершенно точно была главной. Она становится стальной, железной, титановой, будто метал всё это время просто был под её кожей, готовый, готовый. Она думала, что никогда больше не сможет снова стать этим человеком, но поражается тому, насколько легко она становится неприступной. Это пугает её.       - Откройте ворота!       - Что ты делаешь с одним из них?       Кларк ненавидит то, с каким отвращением мужчина выплёвывает это слово – них. Она понимает его сомнения и даже недоверие по отношению к Землянам, но по какой-то причине Кларк кажется, будто это слово оскорбляет непосредственно и её, будто она уже больше не мы, а они. Она ожесточается ещё сильнее.       - Можешь расспросить меня позже, - выплёвывает Кларк. – Просто открой ворота. Ему нужна помощь.       Кларк слышит, как кто-то из толпы кричит, чтобы охранник открыл ворота, а затем ещё один, но эти голоса быстро смешиваются с теми, которые кричат, чтобы ворота оставались закрытыми, если только Кларк не оставит Землянина за ними.       - Ага, ну, нам была нужна их помощь на горе, и посмотри, как они нам помогли, - рычит охранник. – Почему мы должны помогать ему?       - Потому что я так сказала! – кричит на него Кларк, и её желудок вскипает от горящей желчи, которая грозит подняться к горлу в любую секунду, потому что это её люди. Это её люди, и они отказываются впускать её.       - Теперь открой грёбанные ворота!       - Делай, как она говорит! – раздаётся в толпе голос Эбби. Люди расходятся в сторону, словно волны, разбивающиеся о скалы, и затем Кларк видит её. Её мать выглядит уверенно, но она мчится к ней на всех парах, её глаза блестят от солнечного света, но наполнены решимостью, и Кларк внезапно чувствует желание проскользнуть в её объятия.       - Открой ворота сейчас же!       Беллами. Он выбегает из Ковчега прямо за Эбби, его сестра и Линкольн спешат позади него. Он оббегает мать Кларк и практически сбивает с ног охранника, сильно толкая его.       - Что с тобой, мать твою, не так? Она одна из нас.       - А с ней один из них! – пытается защититься охранник, но его уже никто не слышит, и ворота открываются, сталкивая его с дороги.       - Кларк, - говорит Эбби, мчась к ней, и её имя звучит словно мольба, словно благодарность и молитва, и Кларк должна вынудить себя ужесточиться ещё сильнее, просто чтобы не заплакать.       - В него попали стрелой, - говорит Кларк, не заботясь о приветствии. – Мы ехали часами, и он потерял много крови. Не знаю, как долго он уже без сознания, но ты должна помочь ему.       Наконец, она, шатаясь, спешивается с лошади, мать обхватывает её руками за руку и за ногу, помогая ей спуститься на землю. Её хватка кажется отчаянной, и Кларк вспоминает, как она ушла – ни предупреждения, ни слова. Она просто исчезла, словно призрак, и теперь ногти её матери, вонзающиеся в её кожу, напоминают ей, как много она оставила здесь, и насколько она на самом деле слаба. Это просто ещё один ингредиент для блюда бремени, печали и сожаления Кларк.       - Кларк, твоё плечо, - глаза Эбби расширяются, и она прижимает руку к спине своей дочери. – Ты истекаешь кровью.       Кларк чувствует влагу на своей коже и качает головой.       - Это не моя, - говорит она, замечая, как её мать заметно расслабляется. – Ты должна помочь ему, мам. Ты должна.       - Хорошо, милая, - говорит Эбби, её голос звучит мягко и успокаивающе, когда она сжимает руку Кларк, и блондинка уверена в том, что она пытается её успокоить. Она притягивает Кларк в неполное объятие с глазами, полными слёз, но Кларк уже отходит от неё. Она не может позволить себе утонуть в этом, не здесь, не сейчас.       Беллами подхватывает Алгора, когда он начинает падать из-за отсутствия опоры, и Кларк бросается помочь ему. Они осторожно вытаскивают его с лошади, когда Эбби начинает выкрикивать приказы другим людям, чтобы они помогли перенести Алгора на Ковчег, в медицинский отсек. Она прижимает свои пальцы к его шее и кивает.       - Пульс слабый, но есть, - говорит она, а затем жестом указывает людям двигаться вперёд.       Кларк равняется с матерью, когда Эбби в быстром темпе движется к Ковчегу, а те, кто несёт Алгора, следуют прямо за ней.       - Он не может умереть, мам, - говорит она, и хоть эти слова и отчаянные, но её голос звучит твёрдо. – Я должна…       Она останавливается и сглатывает, больно, больно, больно.       - Ты должна спасти его.       Эбби смотрит на неё, когда они приближаются ко входу в Ковчег, коротко дотрагиваясь ладонью до щеки дочери.       - Я сделаю всё возможное, Кларк.

***

      Кларк остаётся в комнате со своей матерью, прямо за стерильной зоной, пока Алгору делают анестезию. Как только он оказывается под ней, она глубоко вздыхает, вытирает грязной, покрытой кровью рукой своё лицо, и разворачивается, чтобы уйти. Однако, как только она выходит из медпункта в главный зал, её успокоившееся сердце снова начинает набирать обороты.       Её ожидает небольшая толпа людей, прислонившись к холодным, металлическим стенам Ковчега с опущенными головами и скрещенными на груди руками. Некоторые из них перешёптываются друг с другом. Некоторые просто смотрят на пол. Частички и кусочки сотни, частички и кусочки, с которыми и за которых сражалась Кларк, любимые, будто они её семья. Они и есть её семья.       Они поворачивают головы в её направлении, когда она приближается к ним на несколько шагов, а затем отталкиваются от стен и двигаются к ней. Эта тишина вызывает неловкость, но затем она разрывается голосами, говорящими одновременно. На неё посыпалось так много вопросов, слишком много вопросов и слишком много рук, дотрагивающихся и тянущихся к ней, и она пытается обнять и любить их всех, но она просто неспособна на это. Её глаза останавливаются на двух людях, стоящих в задней части толпы со скрещёнными на груди руками. Они стоят неподвижно, их глаза каким-то образом и мягкие, и жёсткие одновременно.       Кларк проталкивается сквозь толпу так аккуратно, как только может, и встаёт перед ними. Она рассматривает длинные тёмные волосы Октавии, всё ещё заплетённые в косы, которые, кажется, идут ей лучше, чем нежные волны. Кларк видит любовь в её глазах, даже несмотря на то, что Октавия держится на расстоянии и крепко сжимает челюсть. Линкольн твёрдо стоит рядом с ней, но Кларк видит, насколько он мягче. Его эмоции не бушуют так, как, представляет себе Кларк, должно быть бушуют сейчас эмоции Октавии, поэтому она задаёт свой вопрос ему.       - Могу я поговорить с тобой? – спрашивает она, а затем смотрит на Октавию. – С вами обоими? Наедине?       Они оба мгновенно кивают в знак согласия, а затем разворачиваются, чтобы увести Кларк подальше от толпы. Беллами пытается последовать за ними, пытается зацепиться за Кларк, будто он боится, что она исчезнет, если он ослабит хватку, но она просто сжимает его руку и просит дать ей пространство. Его, похоже, не особо волнует эта просьба, но он всё равно согласно кивает, и Кларк следует за Октавией и Линкольном подальше от всех рук, глаз и вопросов.

***

      - Ты знаешь дорогу до Полиса? – спрашивает Кларк, падая на матрас своей старой кровати, Линкольн и Октавия сели на стулья напротив неё. Её тело кричит, умоляя её прекратить говорить, а просто лечь и спать до тех пор, пока зима не проглотит лес и не отступит снова, спать до тех пор, пока не появится солнце, весна и какой-либо другой запах в воздухе, кроме смерти.       Линкольн кивает.       - Но я открыто не повиновался прямому приказу Командующей об отступлении, - говорит он ей. – Мои люди будут знать меня как предателя. Я не могу вернуться туда.       Кларк ненавидит то, как Октавия сидит и смотрит на неё в тишине, в оглушительной, гневной и грустной тишине. Она не может заставить себя посмотреть ей в глаза.       - Что, если я помилую тебя, - спрашивает она, приковывая своё внимание к Линкольну, - или, не знаю, дарую тебе иммунитет или что-то в этом роде?       Он хмурится и качает головой.       - У тебя нет власти над моими людьми, Кларк. Только Командующая может даровать помилование, а она не известна таким милосердием.       - Нет, я знаю, - говорит ему Кларк. – Я имела ввиду помилование от меня и моих людей. Теперь ты тоже один из нас. Если я утвержу тебя как Небесного Человека, тогда я смогу дать тебе защиту или что-то в этом роде, верно? Будут ли твои люди уважать это?       Линкольн долго смотрит на неё в тишине, прежде чем посмотреть на Октавию, а затем снова на Кларк.       - Нет, - просто говорит он, покачав головой. – Ты не можешь простить меня за преступления, которые я совершил против них, так же, как не смогла простить и Финна.       Кларк чувствует, как это имя будто кнутом ударяет по её коже, когда Линкольн продолжает.       - Ты не имеешь на это права.       Кларк протяжно выдыхает и проводит рукой по волосам. Она смотрит на Октавию, которая теперь смотрит на землю.       - А что насчёт тебя?       Когда Октавия поднимает на неё свой взгляд, в её глазах всё так же бушуют эмоции, как и прежде, и Кларк вынуждена проглотить комок в горле.       - Ты можешь пойти? – спрашивает она, сохраняя свой голос спокойным, несмотря на то, как глаза Октавии заставляют её хотеть расколоться на кусочки и превратиться в пыль.       - Я не знаю дорогу, - говорит Октавия, холодно и твёрдо, - и, в любом случае, у нас здесь нет лошадей. Предполагаю, что пешком придётся пройти долгий путь.       - У нас есть лошади, - говорит Кларк. – Можешь использовать их. Мы можем дать тебе немного запасов и отправить тебя в путь в течении часа.       - Ты забываешь, что я не знаю, как туда добраться? – спрашивает Октавия, поднимая бровь, а её руки так крепко обхватывают грудь, что кажется, будто она пытается успокоить себя. Кларк задаётся вопросом, предназначено ли это объятие для неё, но Октавия просто не может заставить себя сдаться.       - Я могу нарисовать карту, - говорит Линкольн, вмешиваясь в разговор, - но я не отправлю её в одиночку. Это долгий путь, и вас атаковали по дороге сюда.       - Я и не собиралась отправлять её в одиночку, - говорит Кларк, облизывая свои пересохшие губы. Они кажутся такими же потрескавшимися, как и её дух. – Я собиралась отправить с ней тебя.       - Но…       - Тебе не обязательно заезжать в Полис, Линкольн, - говорит ему Кларк. – Тебе даже не нужно подъезжать к воротам. Октавия может сделать это. Всё, что нужно сделать тебе – это доставить её туда.

***

      Кларк наблюдает краем глаза за Октавией, которая, возвышаясь, идёт рядом с ней. Её челюсть тверда, глаза остры и сосредоточены, а руки сильны и готовы, всегда готовы. Кларк видит, как сильно она изменилась, преобразилась. Она стала упорнее, но буйнее, жёстче, но гибче и изящнее, и Кларк удивлена, что тишина Землян проникла и в душу Октавии, и когда-то громкая и несдержанная девушка теперь говорит гораздо больше своими глазами и телом, нежели словами. Она свирепая, смелая и красивая, а также грустная. Она… нечто большее.       Кларк видит это в её глазах – это то самое неописуемое нечто, что, она знает, заметно и в её собственных глазах, и в глазах и Беллами, и Рейвен, и Лексы. Может, это война, думает Кларк, а может просто выживание. Может это то, как ты меняешься после того, как твои руки окрашиваются чужой кровью, то, как убийство разрушает определённые части тебя, а затем объединяет эти части в формы, которые уже никогда не будут сидеть в тебе так же, как прежде. Может, это потеря и близость, саднящее знание того, какого это - иметь драгоценные вещи или даже драгоценных людей, которых отрывают от тебя в мгновение ока. Может, это вступление во взрослую жизнь до того, как ты успеваешь насытиться детством, или даже начать его. Может, это всё вышеперечисленное и даже намного больше.       - Что я должна буду сделать, когда доберусь до ворот? – спрашивает Октавия, возвращая Кларк к реальности, в которой они пробираются через лагерь к ожидающим их лошадям за забором.       Линкольн стоит рядом со зверьми, словно статуя, в полуденном солнце. Понадобился почти час, чтобы убедить Беллами отпустить Октавию, но он, наконец, смягчился после многих заверений Линкольна и удар под дых, с последующими объятиями от Октавии.       - Разве они ещё не знают, что случилось на горе? Что заставляет тебя думать, что они не предположат, что я приехала за возмездием или что-то вроде того?       - Потому что никто не мстит, отправляя одного воина уничтожить целый город, - говорит ей Кларк.       Октавия фыркает и закатывает глаза, напоминая Кларк девушку, которая вскинула руки в воздух и радостно закричала, ступив на землю, из-за чего глаза блондинки наполняются слезами, а в горле становится узко.       - Ты сказала, что весь город окружён гигантскими стенами, - говорит Октавия. – Ты действительно думаешь, что они просто позволят мне войти?       Кларк прочищает горло, отгоняя воспоминания. Она говорит тихо и передвигается лёгкими шагами, приближаясь к нескольким людям, снующих вокруг лагеря.       - Скажи охране у ворот, что ты пришла от имени Klark kom skaikru и просишь немедленную аудиенцию с Командующей.       Она натянуто улыбается нескольким людям, которые с любопытством смотрят на них, когда они проходят. Последнее, что ей сейчас нужно, так это чтобы люди начали задавать ещё больше вопросов и разжигать ещё одну панику в лагере. Она тихо, но рвано выдыхает.       - Скажи им, что это срочно.       - А если она не согласится увидеть меня?       - Согласится.       - Как ты можешь быть уверена в этом?       - Потому что именно там я и была с тех пор, как ушла, - признаётся Кларк, не сводя глаз с дороги, стараясь не смотреть на Октавию. Она уже чувствует, как взгляд брюнетки прожигает дыру в её лице. – Я была в Полисе с Лексой.       - Кларк, - говорит Октавия, и блондинка слышит, как сильно она сжимает свои зубы, как она выталкивает из себя её имя, будто по принуждению. – Она бросила нас. Она оставила нас умирать, всех нас, включая тебя, а ты…       Она останавливается, тяжело вздыхая, и тогда Кларк поворачивается, чтобы посмотреть на неё. Она видит, как две разные стороны Октавии – молодая, упрямая, эмоциональная девушка и закалённый, уравновешенный, но ещё более упрямый воин – борются друг с другом, как её руки то сжимаются, то разжимаются в кулаки, как она слишком сильно моргает, как её челюсть будто превращается в камень.       Кларк тоже сжимает челюсть, стараясь не позволить себе стать холодной и принять оборонительную позицию, когда речь идёт о Лексе. Она знает, что предосторожность и гнев Октавии не являются необоснованными, и она понимает, почему любой из её людей может чувствовать тоже самое, но это не мешает её телу желать закричать от того, как Лекса была разбита, сломлена, и всё же нашла время, чтобы позаботиться о своих людях, чтобы яростно их любить… чтобы собрать Кларк по кусочкам с такой нежностью и заботой, даже когда её собственные кусочки остались лежать в куче у её ног. Кларк глубоко вздыхает.       - Ты не обязана понимать, Октавия, и у меня нет времени объяснять, - ещё один глубокий вздох. – Всё, что тебе надо знать, это то, что Лекса, не колеблясь, примет тебя.       Между ними повисает длительное, напряжённое молчание, когда они подходят к открытым воротам и проходят через них, встречая Линкольна на другой стороне. Октавия ничего не говорит до тех пор, пока не доходит до лошади Кларк, уже собираясь сесть на неё.       - И когда я увижу всемогущую Командующую? – с горечью растягивает она, и Кларк прикусывает внутреннюю часть своей щеки. – Тогда что? Что я должна буду сказать?       Кларк облизывает губы и густо сглатывает. Она сжимает руки в кулаки и переминается с ноги на ногу, прежде чем подойти к Октавии. Её голос опускается до шёпота, когда она говорит:       - Скажи ей, что она была права. Скажи, что они близко. Скажи, что кровь уже пролилась.       Октавия хмурит брови, и неожиданно весь её гнев смывается, уступая место волнению, которое виднеется в её хмурости и голосе.       - Кто близко, Кларк? – шипит она в ответ. – О чём ты говоришь?       - Я не могу сказать.       Октавия кидает быстрый взгляд на Линкольна, после чего придвигается ближе к Кларк и спрашивает:       - Мы в опасности?       Кларк тихо вздыхает.       - Возможно.       - Возможно? – спрашивает Октавия. – Это не ответ, Кларк.       - Это единственный ответ, который у меня есть, - говорит ей Кларк, и Октавия напрягается.       - Ну, этого недостаточно, - шипит она, и Кларк чувствует, как что-то щёлкает внутри неё. Она слышит, как эти слова эхом звучат в её голове с первого раза, когда Октавия выплюнула их в неё, и всё внутри начинает наполняться разрастающейся яростью, потому что она делает всё, что, блять, в её силах, и чувствует себя настолько одинокой, что даже не может выразить, и никто, кажется, не понимает этого. Никто не понимает этого; никто… кроме Лексы.       - Как я должна передать кому-то сообщение о том, о чём ничего не знаю? Ты посылаешь меня выполнять свои поручения, но удерживаешь информацию, и я думаю…       - Просто делай, как я говорю! – огрызается Кларк, перебивая её, и глаза Октавии вспыхивают бешенством и гневом. Кларк делает быстрый, резкий вздох и трясёт головой. Она трясёт ею настолько сильно, что начинает болеть шея.       - Прости, - хрипит она. – Нет, прости. Ты права, но пожалуйста… Октавия, пожалуйста. Пожалуйста, просто попытайся довериться мне на время, чтобы сделать это для меня. Просто передай ей то, что я тебе сказала, и я обещаю, что очень скоро ты обо всём узнаешь.       Октавия, кажется, практически дымится, но не спорит. Она остаётся в таком положении в течение долгого, тихого момента, а затем, наконец, едва уловимо кивает Кларк. Её голос похож на гравий, жёсткий и резкий, когда она спрашивает:       - Что-нибудь ещё?       - Да, - говорит Кларк, поднимая рубашку, чтобы достать из-за пояса своих штанов маленький синий клочок ткани, который она извлекла из снаряжения Алгора после того, как его раздели для проведения операции. Она складывает знамя пополам и передаёт его Октавии.       - Как только передашь ей моё сообщение, дай ей вот это. Она поймёт, что нужно делать.       По крайней мере, Кларк на это надеется.       Октавия кивает, забирая знамя, и начинает забираться на лошадь. Однако, прежде чем она успевает подняться, Кларк протягивает руку и хватается ею за руку брюнетки.       - Октавия, - говорит она, и слово выходит более мягким и сломанным, чем предполагалось, но уже поздно забирать его обратно.       Октавия застывает от её прикосновения, но не поворачивается лицом к Кларк. Вместо этого, она просто сжимает окрашенную в кровь руку, схватившую её, прежде чем освободиться от захвата и забраться на лошадь. Кларк ещё долго чувствует давление на своей руке после того, как Октавия и Линкольн исчезают между возвышающимися деревьями.