this heart, fossilized and silent (once was tender and once was violent)

      Кларк ещё долго стоит у ворот после ухода Октавии и Линкольна. Она крепко обнимает себя руками, смотря на деревья, будто выискивает там что-то. Хотя искать там и нечего, Кларк задаётся вопросом, с каких пор зелень леса стала действовать на неё более успокаивающе, чем серебро и шифер станции, стоящей позади неё.       - Довольно драматичное возвращение, принцесса.       Она не поворачивается лицом к Беллами, когда он подходит к ней, но краем глаза видит спокойное выражение его лица. Он тоже скрестил руки на груди, слегка касаясь верхней частью своей руки плеча Кларк. Его сердце продырявлено, как и её, его грудь пронизана ранами войны, даже если никто и не может видеть, как они кровоточат и кровоточат и никогда, кажется, не перестанут. Они стоят рядом, соприкасаясь телами, будто это крошечное давление сможет удержать последние частички людей, которыми они когда-то были и которыми уже никогда не смогут стать снова.       - Полагаю, я должна была компенсировать своё не впечатляющее исчезновение, - говорит Кларк, её голос хрипит из-за недавних криков и слёз. Она позволяет крошечной улыбке украсить свои губы, слегка наклоняя голову в сторону парня. Его лицо отражает выражение её собственного.       Беллами слегка толкает её, и Кларк сильнее опирается на его руку. Они так и стоят в тишине, глядя на деревья и небо, раскрашивающееся в оранжевый и фиолетовый уходящим солнцем, пока он тихо не спрашивает:       - Ты вернулась не потому, что была готова, не так ли?       Нет необходимости набрасываться на Беллами, поэтому Кларк просто качает головой и говорит:       - Не знаю, была бы ли я вообще когда-нибудь готова.       Он медленно кивает.       - Тогда, может, хочешь рассказать мне, почему ты здесь? – он мягко толкает её в плечо. - Может, объяснить, почему ты появилась с истекающем кровью Землянином, прижатым к твоей спине?       Кларк одаривает его ещё одной небольшой улыбкой, поднимая бровь.       - Хочешь рассказать мне, почему наши люди регулярно посещают Гору Везер?       - Ты знаешь об этом?       Кивая, Кларк ожидает, что он спросит, откуда она это знает. Она хочет избежать этого вопроса, потому что не готова обсуждать с кем-либо то время, которое она провела снаружи – где она была и с кем. Реакции Октавии ей вполне хватило на целый день.       Однако, Беллами не спрашивает. Вместо этого, он просто вздыхает и говорит:       - Тела.       Слово, словно меч, воткнутый в живот, резко и сильно пронзает Кларк, и она с трудом проталкивает воздух в лёгкие, стараясь скрыть, как сильно её трясёт.       - Мы не могли просто оставить их там вот так.       Кларк кивает, не в силах что-либо сказать. Кажется, будто кто-то сдавил её горло, пытаясь задушить.       - И Джаспер… Ему нужно было попрощаться, - хрипло говорит Беллами. - Большинство из них мы сожгли, некоторых похоронили.       Он выдыхает слишком тяжело, слишком измученно для своего возраста.       - Мы должны были вернуться, Кларк.       - Да, - хрипит она, потому что это всё, что она может сказать.       - С тех пор речь шла только о припасах, - рассказывает он. – у них так много всего, Кларк. Еда, постельное бельё, одежда, броня, оружие, амуниция… медикаменты. Я думал, твоя мама заплачет, когда мы заполнили медпункт всем необходимым.       Кларк едва слышно смеётся, звук выходит скрипучим и влажным из-за жжения и воды, скопившейся в глазах.       - Могу себе это представить.       - Рэйвен была в бешенстве из-за анестезии.       Беллами издаёт грубый смешок, за которым следует ещё более громкий от Кларк. Он изо всех сил пытается изобразить Рейвен, что у него не очень хорошо получается, потому что она выглядит и говорит совсем не так, как он это показывает. Парень вскидывает руки в воздух и закатывает глаза, говоря:       - Ох, ну конечно мы найдём анестезию после того, как я позволю Эбби пройтись скальпелем по своей спине. Конечно, именно так оно и происходит.       Их рваный смех каким-то образом и причиняет боль, и успокаивает одновременно, и Кларк упивается этим ощущением. Она позволяет этому чувству наполнять её до тех пор, пока не начинает болеть живот, а грудь сдавливать из-за нехватки кислорода. Когда тишина снова начинает постепенно окутывать их, Кларк переводит дыхание и вытирает щёки, покрытые слезами.       - Она такая сильная, - шепчет она, её слова приглушаются звуками людей, выходящих с Ковчега, чтобы собраться и подготовиться к ужину.       Беллами кивает, потирая рукой своё лицо и волосы. Они стали длиннее, некоторые пряди закручиваются над его ушами и шеей, а некоторые свисают к глазам. Кларк замечает, как кто-то, по-видимому, пытался обрезать их в некоторых местах, что вышло довольно неровно и непоследовательно, и это заставляет её снова улыбнуться.       - Должны ли мы волноваться? – спрашивает он.       Кларк поворачивается к нему, стараясь игнорировать то, как всё внутри переворачивается при мысли о том, что её возвращение – скорее предупреждение, нежели воссоединение, лишь причина для того, чтобы её люди были настороже. Они встречаются глазами, и Кларк протяжно выдыхает.       - Просто будьте бдительны.       Когда он снова кивает, она протягивает руку, чтобы сжать его собственную, а затем разворачивается в сторону Ковчега.       - Я должна проведать маму, посмотреть, как проходит операция.       Она успевает сделать лишь пару шагов, прежде чем Беллами зовёт её. Услышав своё имя, она разворачивается, хлюпая ботинками по грязи.       - Я рад, что мы снова встретились, - говорит он, и Кларк видит, насколько он серьёзен. Его глаза такие же, как и у его сестры – такие же выразительные, даже когда он пытается держать всё в себе.       Сердце Кларк расцветает в груди, причиняя нежную боль, и она улыбается.       - Как и я.

***

      Гладкие металлические стены Ковчега возвышаются над головой, создавая извилистые туннели холодной серости. Они простираются наружу, словно гигантские механические руки, прибитые к земле, и пытаются дотянутся друг на друга, отчаянно желая соединиться. Их объятие больше не успокаивает Кларк, а просто стесняет, смыкаясь вокруг неё так, будто никогда не отпустит.       То, что когда-то казалось домом, теперь кажется чужим. Просто гигантский робот, стоящий на выжженной земле, где когда-то росли деревья, которые всё ещё должны пускать свои корни, но больше не могут. Словно живое тело, эта древняя машина всё ещё функционирует даже после столкновения с землёй. Оно выдерживает, несмотря на огромную силу своей травмы, несмотря на многочисленные ампутации и части системы, отказывающиеся работать. Люди по-прежнему ходят по каналам, словно кровь, бегущая по венам и артериям, путешествуя по различным местам назначения и работы, трудясь так, будто они постоянно должны поддерживать жизнь этого тела.       Они забывают, что это тело изнасиловало и разграбило землю, вырвало из неё жизнь и загрязнило её воздух пеплом. Они забывают, что это тело – монстр, убийца, вор, и ему здесь не место. И всё же, оно адаптировалось к выживанию.       Они все адаптировались.       Кларк интересно, почему им, разрушителям земли, коими были и все те, кто был до них, так легко забыть о нанесённом ими ущербе. Они требуют выживания, сражаются за него насилием и кровопролитием, и никто не перестаёт задаваться вопросом, заслуживают ли они этого. Возможно, никто этого не заслуживает, а, возможно, так оно и должно быть. Или, возможно, думает Кларк, не всё так просто. Мораль – мутная штука, и даже самые красивые люди совершают уродливые, уродливые поступки.       Она уклоняется от вопросов и обеспокоенных взглядов, предлагая лишь сдержанные улыбки, когда выходит из протягивающихся рук, и продолжает идти, даже когда слышит, что её зовут. Она с лёгкостью пробирается через извилистый лабиринт Ковчега, его знакомая схема забивается в жёсткие линии её костей, вшивается в ткань её разума. Это знакомство больше не успокаивает её.       Постоянный гул Ковчега, более тихий, но всё ещё присутствующий, больше не звучит в её ушах словно постоянная, утешительная колыбельная. Вместо этого, он нападает – искусственное насекомое, отчаянно нуждающееся в том, чтобы его раздавили – и она испытывает стремление к чему-то органическому, зелёному и действительно живому. Минуты внутри Ковчега заставляют её пропускать нежные мелодии ветра, качающего деревья, ритмичное постукивание дождя о стеклянные окна, топот копыт, стучащих по грязи, пение птиц, звучащих откуда-то сверху, равномерный шёпот ручьев. Она скучает по звукам, исходящим от кузнецов, кующим металл, по торговцам, выкрикивающим предложения, по барабанам, отбивающим свой ритм для танцующих людей, по детям, играющим в войну с деревянными мечами.       Кларк думает, что это самая странная вещь – быть дома, но больше не чувствовать, что это твой дом.       В медицинском отсеке тихо, слышно лишь несколько пикающих машин и слабое, едва слышное дыхание одного спящего пациента. Эбби всё ещё на операции, и Кларк знает, что это может занять ещё какое-то время, прежде чем она закончит. Её мать скрупулёзна и всегда делает всё возможное, чтобы оставить минимальные шрамы, когда это возможно, так что Кларк знает, что восстановление и зашивание раны займёт у неё много времени.       Кларк проскальзывает в небольшую отгороженную область, которая является офисом Эбби, и падает в кресло за её столом. Когда она садится, порванная подушка кресла выпускает воздух, подобно тому, который покидает и её губы. Бёдра зудят и болят от всей этой верховой езды, а спина напряжена из-за веса Алгора, прижимающегося к ней часами, так что приятно наконец расслабиться.       Кларк рассматривает фотографии, расположенные на краю стола Эбби. Их меньше, чем она помнит, у некоторых потрескалась рамка, а на некоторых её вообще нет, цветная бумага разорвана и сморщена. Кларк догадывается, что они пострадали из-за падения Ковчега, и что-то тянет внутри неё, когда она думает о том, как её мать прорывалась через обвалившийся медицинский отсек, пытаясь найти фотографии и снова поставить их на виду. Они немного повреждены, так же, как и люди, пострадавшие от удара, но воспоминания, которые они в себе хранят, нетронуты. Они заслуживают того, чтобы их увидели.       Кларк смотрит на своё собственное лицо, улыбающееся ей с фотографии. Оно нетронуто морщинками и шрамами, румяно молодостью и блаженным неведением. Её яркие, практически белокурые волосы закручиваются в неряшливые завитки вокруг её щёк. Там, где должен быть зуб, виднеется зияющая дыра, а девочка на фотографии кажется совершенно довольной этим фактом. Кларк всё ещё помнит, как она просыпалась, находя игрушки и подарки под своей подушкой каждый раз, когда у неё выпадал зуб. Её отец притворялся, что ничего об этом не знает, но Кларк знала, что это был он. Его улыбка всегда была слишком широкой, слишком виноватой.       На следующей фотографии она выглядит старше на несколько лет. Блондинка висит на спине своего отца, словно обезьянка, а Джейк широко и беспечно улыбается, путаясь одной рукой в волосах Кларк, пока она смеётся ему в шею. Другой рукой он крепко обнимает Эбби, которая прислоняется к нему и смотрит на его широкую усмешку с юмором и любовью. Она, кажется, не догадывается о камере, запечатлевающей их счастье в кадре.       Эта фотография накрывает Кларк с головой сокрушающей волной, пропитывающей её одежду и просачивающейся внутрь. Блондинка чувствует, что начинает задыхаться, когда волна заливает заднюю часть её горла, а затем быстрым потоком поднимается к глазам, прижимаясь к ним, словно к плотине.       На следующей фотографии Кларк всего лишь младенец, сидящий на коленях своей матери. Лицо Эбби выглядит молодым и гладким, растянутым широкой улыбкой. Девушка прижимает большие ушные наконечники своего стетоскопа к ушам Кларк. Маленькая, пухленькая ручка прижимается к груди Эбби, а голубые глаза широко распахнуты, в них читается удивление от услышанного сердцебиения, которое когда-то барабанило над ней в постоянной мелодии, когда она росла внутри чрева своей матери.       Плотина трескается, и глаза Кларк начинают наполняться слезами. Всё кажется настолько сюрреалистичным, что начинает причинять боль, будто то беззаботное счастье, которое она когда-то очень хорошо знала – всего лишь сохранившейся пережиток смутного сна. Она делает рваный, влажный вздох и тяжело выдыхает, задаваясь вопросом, будут ли когда-нибудь эти лучшие воспоминания снова казаться реальными.       На последнем фото изображены её родители крупным планом в нежном моменте после поцелуя, который скрепил их клятвы. Они прижались друг к другу лбами, закрыв глаза. Их губы находятся вблизи друг от друга, но не касаются, их уголки слегка приподняты – шёпот радости, которую, кажется, сопровождает характерный звук. Пальцы Эбби прижимаются к челюсти Джейка и размываются в краю фотографии, словно нежное прикосновение, резонирующее через всё изображение. Их неподвижность кажется больше, чем просто спокойной, будто они наслаждаются этим моментом просто вдыхая друг друга, будто чувствуя в этом простом прикосновении безопасность, утешение и дом.       Смотря на эту фотографию, Кларк мысленно возвращается к тем временам, когда она видела, как её родители сходили с ума друг по другу, словно влюблённые подростки. Даже спустя годы, проведённые вместе, они всё ещё казались такими же влюблёнными друг в друга. Несмотря на все разы, когда Кларк закатывала на них глаза и игриво насмехалась над их привязанностью, она знает, что отдала бы всё, что угодно, только чтобы снова увидеть их такими – живыми, влюблёнными, не обременёнными всеми теми вещами, которые в итоге разрушили иллюзию безопасности и опрокинули небо на землю.       Кларк закрывает глаза и думает о Лексе.       Она перестаёт дышать, когда в сознании вспыхивает ясное изображение, отдающее теплом в её веки, словно неоновые пятна, которые появляются при длительном наблюдении за солнцем. Зелёные глаза Лексы, светлые и блестящие, обжигают её. Они обжигают и успокаивают, подрагивают над высокими сводами гладких щёк и переносицы утончённого носа. Её пухлые губы слегка приоткрыты.       Лоб Лексы прижимается к её собственному, и Кларк чувствует едва ощутимое касание тонких пальцев, скользящих по её шее и прижимающихся к волосам у основания головы. Она забывается в памяти о прикосновении Лексы, в утешении их робкого исследования и безопасного спокойствия тихой мечтательности шатенки.       Она чувствует, как всё внутри подкашивается и дрожит из-за отсутствия Лексы, будто она безуспешно пытается найти опору на неустойчивой земле, и Кларк интересно, чувствует ли её мать тоже самое. Ей интересно, коробит ли Эбби из-за отсутствия Джейка, чувствует ли она себя рассеяно и несбалансированно, где когда-то она чувствовала себя устойчиво, надёжно и целостно.       Кларк думает, что, возможно, они похожи.       Лекса пожертвовала ею точно так же, как Эбби пожертвовала Джейком, они оба сделали это, потому что верили, что так будет лучше для своих людей, и Кларк думает, что, возможно, так всегда и будет. Возможно, она и Лекса всегда будут притягиваться и отталкиваться друг от друга, цепляясь за надежды, которые никогда не станут реальностью, разбивая сердца друг друга так же часто, как и исцеляя их. Она не знает, есть ли способ закрыть этот пробел между ними, запечатать барьеры и гарантировать их сохранение, гарантировать, что им больше никогда не придётся жертвовать друг другом снова.       Кларк кладёт голову на гладкий металлический стол, чувствуя своей щекой его холодную поверхность. Она держит глаза в закрытом состоянии, чтобы сохранить ясный образ Лексы, всё ещё задерживающийся в её голове, и издаёт длинный тяжёлый вздох, когда её тело расслабляется, сильнее опираясь на стол. Кларк не осознаёт, что она дрейфует, не замечает тумана сна, скользящего вокруг нежных зелёных глаз Лексы.

***

      Столы покрыты посудой, тарелками, наполненными едой, и желудок Кларк урчит так, будто она не ела несколько лет, а не дней. Орган разъедает сам себя, и Кларк хочет противостоять желанию запихнуть еду в глотку и попросить добавки, но также она не хочет вызвать ещё один переполох. Она не доверяет людям Горы Везер, но ей нужно играть свою роль, если она хочет выбраться из этого места.       Она позволяет себе маленькую ложечку супа, игнорируя нетерпеливый взгляд Джаспера. Он безумно рад быть здесь, и Кларк не может винить его за это, но она отказывается верить в то, что кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. Однако, как только бульон касается её губ, она не может сдержать стона, который, кажется, поднялся прямо от кончиков пальцев её ног, и она лопает еще одну ложку прежде, чем может остановить себя. Монти и Джаспер ухмыляются так, будто они что-то выиграли, и Кларк закатывает глаза, но улыбается им в ответ.       Джаспер громко смеётся, когда Монти крадёт часть пирожного Кларк, и блондинка пытается противостоять ему с полным ртом воды. Жидкость стекает по её подбородку, и они смеются так, будто они не молодые правонарушители, посланные на Землю на верную смерть, будто они не провели последние несколько дней, сражаясь за свою жизнь, всаживая пули в тела.       Их смех разливается по залу, и другие начинают заражаться им, заполняя хором радости большую комнату, словно на концерте. Кларк закрывает глаза и, смеясь, прижимает руку к животу, а затем в комнате внезапно становится тихо. Перемена настолько быстрая и тревожная, что тишина, словно муха, гудит в ушах.       Желудок скручивает, и Кларк медленно открывает глаза, видя только тела. Мгновение назад эти лица смеялись, а теперь они горят, лежа на столе и полу. Они дёргаются и съёживаются, выпуская последние глухие и шипящие вздохи, а затем всё затихает.       Ни звука. Ни движения.       Кларк абсолютно одна в целом море людей. Её руки грязные, а их – безвольные.       А затем она чувствует кончики пальцев, бегущие по её рукам, дыхание напротив её щеки, губы, прижимающиеся к её шее. Лекса обнимает её и целует в челюсть, шепча:       - Я сделала этот выбор головой, а не сердцем.       Кларк наклоняется к ней, позволяя слезам стекать по щекам. Запах горящей плоти заполняет воздух вокруг них, и Лекса целует её, будто прощаясь.

***

      Кларк просыпается от лёгкого, словно пёрышко, прикосновения пальцев, которые скользят по её щеке и царапают пушистые волосы на её затылке. Она вздрагивает от прикосновения, практически неистово отталкиваясь от гладкого металла стола, к которому была прижата её щека. Её руки резко опускается к бедру, одна хватается за пистолет, а другая беспорядочно шарит в поисках рукоятки кинжала, и всё кажется таким нечётким, будто она во сне.       Она всё ещё чувствует запах смерти.       - Всё в порядке.       Голос её матери просачивается сквозь дымку, и Кларк быстро и тяжело вздыхает, когда реальность возвращается к ней, и она вспоминает, где находится.       - Кларк.       Она делает ещё один глубокий вздох, когда рука Эбби прижимается к её подбородку и наклоняет её голову, встречаясь с ней глазами. Её пальцы чешутся, нависая над оружием, и Кларк сжимает их в кулаки и кладёт обратно на колени, стараясь игнорировать, как сильно скручивает желудок.       - Ты в порядке, - шепчет Эбби, и Кларк кивает, рвано выдыхая и вытирая рукой слёзы и пятно влаги на щеке, появившееся из-за её дыхания на столе.       Они молча смотрят друг на друга, пока Кларк успокаивается, позволяя небольшой дрожи в организме медленно угасать, но потом она вспоминает…       - Операция!       Кларк снова вскакивает и потирает глаза, пытаясь заставить себя окончательно проснуться и быть готовой к новостям. Глаза начинает покалывать из-за слишком сильного трения суставами и саднить из-за слишком большого количества пролитых слёз и недостатка сна.       - Как всё прошло?       - Всё прошло хорошо, - говорит Эбби, и Кларк облегчённо выдыхает. – Возникло несколько осложнений, таких как пневмоторакс, но ничего слишком серьёзного. Он потерял много крови, а наши запасы ограничены. Я дала ему всё, что могла, и устранила повреждения от стрелы, но ему нужно будет оставаться в кровати какое-то время, чтобы отдохнуть и восстановиться, позволить своему телу восполнить запасы крови.       Кларк кивает.       - Он в сознании?       Ей едва удаётся подняться на ноги, когда руки её матери надавливают на её плечи, опуская обратно в кресло.       - Он всё ещё спит, - мягко вздыхает Эбби. – Я дала ему успокоительное, так что он должен проспать до утра.       - Ох.       Тишина снова подкрадывается к ним, и Кларк чувствует, будто она начинает медленно поедать неё.       - Спасибо тебе, - говорит она, прочищая горло и поднимая глаза, чтобы посмотреть на свою мать, - за то, что помогла ему. Спасибо.       Эбби молча кивает, грустно улыбаясь. Она скрещивает руки на груди и прислоняется к стене. В её глазах видны бесчисленные вопросы, рвущиеся наружу, и Кларк знает, что её мать, должно быть, практически прикусывает язык, чтобы удержать их. Где она была? Как она выживала с тех пор, как ушла? Кто этот человек, которого она привезла с собой? Кто напал на них? Почему она решила вернуться сейчас? Почему она вообще ушла?       Почему она ушла? Почему она ушла? Почему?       Грудь Кларк разбухает, посылая по венам благодарность за сдержанность её матери в данный момент, за эти несколько лишних моментов отсрочки. Она наблюдает, как Эбби разглядывает её, будто пытаясь на вид оценить состояние её здоровья, глядя на порезы и синяки, на всё, что она может вылечить. Когда взгляд Эбби останавливается на её волосах, Кларк вспоминает о своих новых косах и улыбается. Блондинка оглядывает комнату, но не находит зеркало, поэтому она поднимает руку, чтобы слегка пройтись ею по четырём длинным косичкам, разбросанным между остальными свободно спадающим волнистым волосам. Коса начинается от каждого из её висков, заплетаясь чуть выше её ушей. Ещё две, более широкие и сплетённые более свободно, протягиваются от макушки к затылку, сплетаясь на его конце.       - Тебе нравится? – почти нерешительно спрашивает она, снова смотря на свою мать.       - Это выглядит иначе, - говорит Эбби, - но тебе идёт.       Кларк кивает, пытаясь придумать другой способ заполнить тишину, но терпит в этом неудачу. Её мозг кричит, умоляя её отступить, но ей некуда идти. Ей нужно быть здесь, она должна быть здесь.       - Уже поздно, - шепчет ей мать, удивляя её.       Она протягивает ей руку, и Кларк смотрит на неё всего мгновение, прежде чем протянуть свою собственную и позволить Эбби поднять её на ноги.       - Давай немного поспим, - она сжимает пальцы Кларк, прежде чем отпустить её руку. – Или ещё немного поспим, в твоём случае.       Некоторое время они идут в тишине, пробираясь через туннели Ковчега. Кларк заставляет себя улыбаться, когда они проходят мимо нескольких припозднившихся людей с любопытными взглядами.       - Ты похудела.       Эбби не смотрит на неё, а лишь продолжает идти рядом с Кларк. Она не скрывает беспокойства в своём голосе, и Кларк знает, что таким образом её мать пытается перейти границы к приемлемому разговору. Она не будет давить, пока нет, но она будет подталкивать.       - Да.       - Тебя не было долгое время.       - Да.       - Но теперь ты здесь.       - Да.       На следующем вопросе голос Эбби опускается до шёпота, который всё ещё каким-то образом отдаёт эхом от стен Ковчега.       - Ты в порядке?       Их руки соприкасаются, пока они идут, и Кларк закрывает глаза на несколько шагов, позволяя прикосновению успокоить её. Даже после всего, что произошло, в присутствии её матери есть что-то такое неопределённо успокаивающее, чувство безопасности, которое каким-то образом всегда способно заполнить Кларк.       - Да.       - Ты уверена?       Кларк пытается не задохнутся от правды, которая покидает её губы, пытается не чувствовать вину за то, что освобождает её, а не сдерживает внутри.       - Временами.       Рука её матери снова проскальзывает в её, когда они сворачивают к знакомому пути, который, знает Кларк, ведёт к их старой комнате. Она чувствует грустный, но расчётливый взгляд Эбби на своём лице, будто она готовится поставить диагноз и прописать рекомендуемый курс лечения. Кларк не знает, как сказать ей, что от её болезни нет лекарства. Она уже стала смертью.       Некоторые вещи, думает она, просто нельзя вылечить.       Когда они проскальзывают в комнату, Эбби сжимает руку Кларк, прежде чем они разделяются. Кларк раздевается до нижнего белья и рубашки, отбрасывая своё оружие на стол, припаянный к полу в середине комнаты, а затем забирается в свою старую кровать. Она ожидает, что в ней ей будет комфортно, но вместо этого она лишь вызывает мурашки по коже. Быть в постели одной кажется неправильным. Это отличается от сна в одиночестве на твёрдой земле лагеря. Здесь мягко и тепло, и всё должно быть правильным, но прохладный воздух пустого пространства рядом с ней вызывает резкую печаль, которая покалывает кожу Кларк и прижимается к её лёгким. Отсутствие Лексы ощущается слишком остро для того, чтобы ей было комфортно, и Кларк едва ли выдерживает лишь пару минут с закрытыми глазами, откидывая одеяла и садясь на кровати.       Она чувствует себя пустой, чувствует себя не в своей тарелке, и это вызывает ощущение, будто комната сужается вокруг неё. Сердце тяжело стучит в груди, отбивая грубый ритм. Кларк встаёт с постели и пересекает комнату, не совсем осознавая, что она делает.       Когда она оттягивает одеяла на кровати своей матери и проскальзывает под них, Эбби молча обнимает её, целует в лоб и мягко выдыхает, когда Кларк утыкается ей в грудь.       Болезненный стук сердца Кларк ослабевает от теплоты объятий её матери, и она снова чувствует себя ребёнком – маленьким и всё ещё способным спрятаться от всего мира.

***

      Что-то царапает её нос, когда она переворачивается на бок, наполняет уши звуком хрустящей бумаги и будит Кларк. Постанывая, она хлопает рукой по своему лицу и снова слышит хрустящий звук. На её лоб приклеен клочок бумаги.       Кларк убирает бумагу с лица, прежде чем потереть глаза и громко зевнуть. Она замечает, что одна в комнате, и вздыхает, глядя в потолок. Кажется, будто она почти не спала.       Блондинка прижимает записку, приклеенную к её лбу, между своей рукой и матрасом, из-за чего бумага слегка морщится. Она хрипло, всё ещё сонно, смеётся, читая небрежно написанные слова.       Кларк,       Почему ты всегда спишь, когда я пытаюсь навестить тебя? Твоя мама сказала, чтобы я оставила тебя в покое и дала отдохнуть. Мне не пришлось будить тебя, чтобы приклеить эту записку к твоему лбу, так что это не считается. Когда «хорошо отдохнёшь», найди меня. Ты знаешь, где я буду.       -Рэйвен       Грудь Кларк наполняется теплом, и она перечитывает записку дважды, прежде чем выбраться из постели.