Если поймаешь вдруг пламенный взгляд...

Я очнулась в полной темноте и не сразу поняла, где нахожусь и какое сейчас время суток. Постепенно глаза привыкли к сумраку и выхватили из него знакомые предметы обстановки. Электронные часы показывали половину шестого утра. В квартире и за окном царила полнейшая тишина, нарушаемая лишь раскатистым храпом лежащего рядом мужчины. Я закрыла глаза, чтобы вновь уснуть, но поняла, что мне это не удастся. Тогда я села в кровати и, нащупав на полу тапочки, попыталась встать. Голова мгновенно закружилась, и я испытала острый приступ тошноты. Бегом кинувшись в туалет, я нависла над унитазом, но моему бедному желудку даже нечего было извергать — похоже, он был пуст. Сидя на полу в туалете, я прислонилась затылком к холодной кафельной плитке, потирая виски в надежде, что кровоснабжение восстановится и я смогу подняться. Я чувствовала себя абсолютно потерянной, как ежик в тумане, но постепенно в памяти начали всплывать события последних двух дней, и мне захотелось вновь впасть в спасительное забытье, уже навсегда. Откроешь глаза с утра — а вокруг дыра, Рана на теле мира, в изнанке прорывы и дыры, Их не зашить, но как-то же надо выжить, Себя грызу я внизу, но небо еще ниже. Вчера утром я проснулась с дичайшей головной болью. В голове пульсировало и ломило — по ощущениям, армия безумных кузнецов ковала что-то на костях черепа, грозясь вот-вот расколоть молотками свою импровизированную наковальню. Я попыталась встать, чтобы пойти на кухню и выпить таблетку, но стоило мне принять вертикальное положение, как горло свело противным спазмом, и я едва успела добежать до туалета, чтобы выкинуть все съеденное накануне в унитаз, а не на пол. После этого голове стало немного легче, и я вернулась в кровать. Леши не было, а на его подушке лежала записка: «Помни, о чем мы договорились, и все будет хорошо». Я порвала ее на клочки. Нет, я не хотела помнить об этом договоре, подписанном кровью нашей с тобой любви! Я хотела развидеть и эту записку, и Лешины вещи, в беспорядке разбросанные по комнате, и даже саму эту квартиру, где не было места для тебя. Телефон валялся на полу. Я подняла его и увидела, что он сдох. И я сдохла — убила все свои мечты, желания и порывы, потеряла все, что мне дорого. Я теряю тебя в этой мутной толпе, Я теряю тебя по крупицам, по клеткам. С каждым мигом, пронесшимся на высоте, Теплота уступает паутинам и сеткам. Я сама соткала вокруг себя эту паутину — паутину лжи и пустых иллюзий, — теперь мне было некого винить в том, что я в ней запуталась. Еще раз взглянув на темный экран мобильника, я испытала малодушное облегчение оттого, что мне не нужно бороться с соблазном написать или позвонить тебе. Нельзя было этого делать — умерла, так умерла. Бросив аппарат обратно на ковер, я уткнулась лицом в подушку, и так и лежала до вечера, то проваливаясь в сон, то с криком вскидываясь от липких, душащих кошмаров, которые бешеным калейдоскопом мелькали в моей больной голове, заставляя тошноту вновь и вновь подступать к горлу. В этих снах ты выпадала из окна, пытаясь взлететь, задыхалась, опутанная черными цепкими лентами насланного на тебя проклятия, погибала под колесами Лешиного автомобиля. А я стояла в стороне и не двигалась с места — больше того, я не могла даже открыть рот, чтобы закричать, — бессильно хрипя и мыча, как глухонемая и парализованная. Вечером, когда Алексей пришел с работы и застал меня все в том же положении, всхлипывающую после очередного кошмара, он бросил в меня, как камнем, одной лишь фразой, глядя в мои покрасневшие, распухшие от слез глаза: — Побольше поплачешь — поменьше поссышь. — И ушел в гостиную смотреть телевизор. Как он лег спать, я не помнила. А сейчас, когда я, пошатываясь, доковыляла от туалета до кровати, мои руки сами потянулись к подушке, и я, не до конца осознавая, что делаю, стала медленно опускать ее на его лицо. В голове вертелось только одно слово: «Ненавижу!» — Дура ненормальная! — заорал мужчина, отталкивая меня от кровати. — Совсем с ума спрыгнула со своей Вольской! — Прости, — пробормотала я, понемногу приходя в себя и сползая по стенке на пол. — Лечиться надо! — Леша вскочил с кровати и занес надо мной руку. — Прости, я не хотела. Не знаю, что на меня нашло, — повторила я шепотом, заслоняя лицо в ожидании пощечины или удара. — Да что там непонятного — моча в голову ударила, вот ты и перестала соображать, — уже мягче сказал он, разжимая кулак и усаживаясь на пол рядом со мной. — Ах, ах: «Я люблю тебя, Марина, всё сильней, день ото дня. Без твоей любви, Марина, этот мир не для меня». Ведьма эта малолетняя запудрила тебе мозги своими спецэффектами, фанфиками этими идиотскими, а ты и повелась. Ты же всегда была другой — разумной, спокойной, взвешенной, — а сейчас как с цепи сорвалась. Романтики ей, видите ли, не хватает! Готова была жизнь свою разрушить ради этой девки! Я молчала. Мой разум принимал его аргументы и поддакивал, упрекая мое сердце в том, что оно слишком доверчиво и импульсивно, а сердце сжималось, усыхало и забивалось в угол грудной клетки, стараясь не стучать слишком сильно. «Да, мне удавалось сохранять внешнее спокойствие — и когда Ольга уехала в Новосибирск, и когда Саша сбежала в Японию. Умирая внутри, я возвращалась в колею и училась заново ходить проторенными тропами, смотреть в нужную сторону и дышать в заданном ритме. Наверное, и сейчас смогу», — уверяла я себя, глядя в пространство перед собой. Слезы высохли, я постепенно перестала всхлипывать и, прошептав: «Да, ты прав. Дай мне руку», начала вставать. Когда мы поднялись, Леша обнял меня за плечи и поцеловал в волосы: — Вот и умница. Пойдем на кухню, я приготовлю тебе завтрак. — Сейчас, я только приведу себя в порядок. Умываясь в ванной, я избегала смотреть в зеркало — настолько я была себе противна. И я не представляла, как после всего, что произошло, после всей боли, которую я тебе причинила, я смогу смотреть тебе в глаза. Мысль о том, что в понедельник мне придется предстать перед тобой, заставляла меня содрогаться и краснеть. «Ёбаный стыд!» — выругалась я, сплюнув в раковину, и, попытавшись придать своему лицу человеческое выражение, пошла на кухню. — О, как вкусно пахнет! — с улыбкой воскликнула я, хотя запах омлета с колбасой заставил мой желудок скрутиться в бараний рог. — Садись, кофе уже почти готов, — сказал Леша, накладывая мне еду на тарелку. Я начала ковырять вилкой омлет и отправлять в рот маленькие кусочки, с опаской прислушиваясь к ощущениям. Выключив кофейник, он сел напротив меня и стал с аппетитом уплетать завтрак, попутно не забывая промывать мне мозги: — Ну ты сама подумай, какая тебя ждала бы перспектива с этой девочкой? Она же маленькая еще, глупенькая, — что она может тебе дать, кроме тела? Да и какой там сексуальный опыт в ее возрасте? Вспомни себя, когда мы начали встречаться: что ты умела? И не говори мне, что ты всерьез планировала связать с ней свою жизнь. — Он бросил испытующий взгляд на меня. Я лишь вздохнула, глядя в тарелку. — Думаешь, ее родители одобрили бы ваши отношения? Да тебе, по-любому, пришлось бы уйти из школы, а возможно, и уехать из города, потому что слухи у нас расходятся быстро. Зачем тебе это все нужно? Ну, попробовала что-то новенькое, разнообразила сексуальный опыт, но с ума-то сходить зачем? И вообще, даже думать противно, чем вы там с ней занимались. — Филонов скривился. — Неужели тебе нравилось с ней трахаться? Как вы друг друга удовлетворяли: лизали или тыкали? На этом месте мое терпение лопнуло, я отложила вилку и впервые за несколько дней посмотрела ему прямо в лицо, чувствуя, как краска заливает мои щеки: — Прекрати. Во-первых, это не твое дело. - Он хмыкнул. - А во-вторых, ты не допускаешь мысли, что я в нее влюбилась? — Ой, насмешила! Вот честное слово, Дашка, детский сад какой-то! — Лешка заржал, не обращая внимания на то, что мои глаза вновь начали наполняться слезами. — Послушай себя со стороны: сидит взрослая женщина, у которой все в этой жизни хорошо — работа, квартира, мужик с деньгами и машиной, — и заявляет, что влюбилась в желторотую школьницу, у которой вместо жизненного опыта в голове одни сериалы и порнография. Чушь собачья! Романтические бредни! Поговорим об этом через пару недель, когда твоя крыша встанет на место. Вместо ответа я вскочила со стула — он зашатался и опрокинулся — и побежала в туалет. Выблевав съеденный завтрак, я села на пол и разревелась. Через минуту за дверью послышались шаги. — Ну, понеслась по-новой. — Леша закатил глаза и закрыл дверь в туалет с другой стороны. В дыры все время дует, и этот ветер — вода, Я трогала твое тело, кожа твоя тверда. Мужчина должен не плакать и брать все силой, Это, конечно, мило, но перекосило.

***

Через несколько минут я пулей вылетела из туалета и в панике уставилась на висящий в коридоре календарь. «Ё-моё! Уже два дня задержка!» — в отчаянии подумала я, тщетно пытаясь вспомнить, всегда ли в этом месяце Леша надевал презерватив. Спрашивать его об этом напрямую мне не хотелось — это вызвало бы встречные вопросы, а мне только разговоров о ребенке сейчас и не хватало! Я не была готова к тому, что все настолько круто поменяется за пару дней: от радужных мечтаний о Москве до пугающих подозрений насчет беременности. Весь день я пыталась отогнать от себя навязчивые мысли, но раз за разом возвращалась к ним: я знала, что никогда не смогу сделать аборт, а это означало, что нам с Лешей придется пожениться. «Выходит, все случилось так, как должно было быть? Так, как правильно?» — в сотый раз за день задавала я себе этот вопрос, и он повисал в воздухе, как огненный портал в потусторонний мир, сквозь который простому смертному не пройти. Леша перестал обращать внимание на мое странное поведение уже к обеду. Один раз поинтересовавшись: «Ты чего такая бледная?» и не получив ответа, он махнул на меня рукой и засел за компьютер. Я глубоко погрузилась в свои переживания, и единственной связью с внешним миром для меня оставался биатлон, через который я могла мысленно общаться с тобой. Как мне хотелось после спринта написать тебе — поделиться сожалениями, что Габриэла осталась лишь четвертой, а Дорен-Абер пришла второй! Я десять раз протягивала руку к мобильнику, но в присутствии Леши так и не рискнула отправить тебе сообщение. Да и зачем? «Дружить о биатлоне» мы бы могли, но разве это нам обеим было нужно? Ну да бессмысленно, хочется большего — Слиться, как выстрелы, в радугу, в крошево, В месиво нежное слов и бездонности… Жаль, не напишет никто нашей повести. В воскресенье ситуация повторилась: Леша больше не пытался заговаривать со мной — похоже, он действительно решил дождаться, пока моя крыша сама встанет на место. Меня это полностью устраивало — одним раздражителем было меньше! Тошнота немного отступила, хотя ничего, кроме йогурта, в меня не лезло, и я заставила себя перегладить очередную гору белья и заняться подготовкой к урокам. Что угодно, лишь бы не думать о возможной беременности! Я очень надеялась, что Габи возьмет свое в пасьюте, но гонка преследования оказалась для нее самой неудачной в этом сезоне — к финишу она пришла лишь одиннадцатой, в то время как француженка финишировала третьей, еще сильнее сократив разрыв в борьбе за БХГ. Одно к одному! Я могла себе представить, в каком трансе ты сейчас находишься, и кусала локти от мысли, что нельзя тебе написать и разделить твою боль. Но вдруг что-то щелкнуло у меня в голове: когда Леша, как обычно, вырубился после гонки, я, повинуясь импульсу, быстро оделась, вышла на улицу и тормознула попутку. Через десять минут я уже стояла возле твоего подъезда, пытаясь определить, какие из окон на девятом этаже — твои. Я была готова, не дожидаясь лифта, взлететь наверх по лестнице, чтобы скорее увидеть твое радостное и удивленное лицо, когда ты откроешь мне дверь и впустишь в дом, махнув рукой родителям: «Это ко мне». Но меня ждало жестокое разочарование: в окнах твоей квартиры свет не горел. Налетевший порыв ветра сорвал с головы капюшон, и я словно протрезвела, осознав всю абсурдность моего порыва: примчаться к тебе на ночь глядя, без предупреждения… Если бы я воплотила задуманное, серьезного разговора с твоими родителями было бы не избежать. А что я могла им сейчас сказать? «Здрасьте, я люблю вашу дочь, но я беременна от своего мужчины и должна остаться с ним?» Глупее не придумаешь. Да и не факт, что ты бы мне обрадовалась. Расстроенная и подавленная, я пошла домой пешком, и мне казалось, что нас разделают не жалкие несколько кварталов, а вселенская пропасть. От тебя до меня — Лишь окно с погасшим светом. От меня до тебя — Сорок тысяч километров.

***

— А где Вольская? — спросила я учеников 11 «Б», когда прозвенел звонок на урок, а твое место за партой так и осталось пустым. — Заболела. Простудилась, вроде, — послышались неуверенные ответы. — Ясно. — Я наклонилась сделать отметку в журнале, с ужасом осознавая, что я тебя не увижу — ни сегодня, ни, скорее всего, в среду. С одной стороны, мне было невыносимо стыдно смотреть тебе в глаза, а с другой — я надеялась, что мне удастся хоть как-то оправдаться перед тобой, сбросить с плеч хотя бы часть непомерно тяжелого груза, который просто вдавливал меня в землю, заставляя ползать, а не ходить. Кое-как отработав свои часы, я пошла в кафетерий — желудок требовал бросить в него хоть что-то. К счастью, после обеда негативной реакции организма в виде тошноты не последовало, и я прямо там принялась за проверку сочинений, но то и дело отвлекалась от них на мысли о собственном незавидном положении, глядя в окно, где в сгущающихся сумерках медленно падал снег. Белое нечто летит за запотевшим стеклом, Там вечереет и снег, здесь я шуршу стилом, Мухи сдурели и тупо ищут лето зимой, Я не могу им помочь, кто бы помог мне самой. Когда с работой было покончено, я медленно спустилась вниз и направилась к выходу. Идти домой не хотелось, но и в школе оставаться было бессмысленно. — Даша, привет! Ты чего такая несчастная? — Голос Рыжовой заставил меня вздрогнуть. Проходя по коридору первого этажа с пачкой сигарет и зажигалкой в руках, она остановилась возле меня. — Привет. Мы что, помирились? — Я недоверчиво посмотрела на подругу. — А мы и не ссорились, просто я злилась на тебя за то, что ты так бездарно гробишь свою жизнь, — непринужденным тоном ответила Ира. Взяв меня за локоть, она внимательно изучила мое лицо: — Ох, какая ты бледная. И круги под глазами — жуть! Ты ничего не хочешь мне сказать? — Здесь — нет. — Я обвела взглядом школьный холл. Конечно, я понимала, что откровенничать с Рыжовой было довольно опрометчиво, но мне нестерпимо хотелось кому-то выговориться, облегчить эту ношу, а других вариантов не было. — Намек понял. Сможешь подождать немного? Буквально пять минут — я только заберу из кабинета все чертежи, которые намалевали мои ученики. — Да, конечно. Я подожду тебя на крыльце — хочется на воздух. Как только мы вышли со школьного двора и направились в сторону дома, Ира сразу взяла быка за рога: — Ну, что стряслось? На тебе лица нет! — Ох, Ирка… Леша узнал про нас с Мариной и заставил меня порвать с ней. Угрожал все рассказать родителям! — на одном дыхании выпалила я, глядя прямо перед собой. — Чьим родителям? — И моим, и ее. — Ох, ни хрена себе! Значит, у вас все-таки было… Да, попала ты, подруга. Ира взяла меня за руку и резко свернула в сторону, увлекая меня за собой. — Куда мы идем? — удивилась я. — Я знаю тут один неплохой бар, где можно уютно посидеть и поговорить по душам. — Ой, мне пить нельзя! — ляпнула я, тут же осознав, что выдала себя с головой. — Стоп! Дашка, ты серьезно? — Рыжова округлила глаза, вглядываясь в мое лицо. Мы остановились посреди улицы, и другие пешеходы были вынуждены нас обходить. — Я не знаю, — тихо ответила я. — Как это не знаю? Сколько дней задержка? — Пять, по-моему. И тошнит по утрам. — Тест делала? — Нет. Я боюсь. — Ну что за детский лепет? Пошли в аптеку прямо сейчас! Потом завернем в кофейню, раз в бар нельзя, и там все узнаем. В туалете кафе я дрожащими руками вскрыла упаковку и, следуя инструкции, воспользовалась тестом. Через несколько минут этот маленький клочок бумаги должен был определить мою судьбу на ближайшие годы — да что там, на всю жизнь! Когда положенный срок ожидания истек, я, не глядя на результат, вышла из туалета и протянула тест Ире, которая кусала ногти, сидя над нетронутой чашкой кофе. Увидев, как разгладилось ее лицо, и уловив вздох облегчения, я тоже решилась взглянуть: одна полоска. — Неужели ложная тревога? — не веря своему счастью, прошептала я, опускаясь на стул напротив подруги. — Знаешь, что тебе нужно сделать? — Рыжова наклонилась ко мне через стол. — Если завтра месячные не придут, запишись к гинекологу. Тесты не всегда показывают верный результат, а в консультации тебе точно скажут: да или нет. Я лишь кивала, лелея в душе робкий росток надежды.

***

Когда мы с подругой ввалились ко мне домой, с порога услышали: — Горячева, где ты ходишь? Почему телефон выключен? — Спокойно, она со мной была, а телефон сел, — невозмутимо ответила Рыжова, входя в квартиру вслед за мной. Как хорошо, что она меня проводила. Я бы не нашла в себе сейчас сил оправдываться перед Филоновым, и последствия моего позднего прихода могли бы быть самыми печальными. — А, Ир, привет, — тон его потеплел, — заходи, гостем будешь. — Да я пойду, наверное, уже поздно, — запротестовала Ира, хотя было видно, что ей хотелось остаться. — Никуда мы тебя не отпустим. — Леша подошел к девушке и стал снимать с нее пуховик. — У меня сегодня грандиозный повод выпить! Мойте руки и проходите на кухню! Я мойвы нажарил, картошку сварил. — Наша фирма получила крупный объект, и меня назначили главным инженером проекта! — похвастался Леша, налив нам с Ирой вина, а себе — водки. — Так что, Дашка, денег заработаю, и летом на море рванем! Ты куда хочешь — в Грецию или в Марокко? — В Чехию, — задумчиво ответила я, ловя себя на том, что от запаха жареной рыбы опять засосало под ложечкой. — Ну ты даешь! Там же нет моря! Ладно, ближе к делу решим. Давайте выпьем! — Какой же ты, Лешенька, положительный, — промурлыкала Ира, когда мы выпили (я только пригубила вино), — и деньги зарабатываешь, и готовить умеешь, и не бухаешь, как мой Мишка. Зашел бы ты к нам как-нибудь, поговорил с ним, что ли. Может, послушается тебя и за ум возьмется. — Зайду, конечно, но не завтра — хочу восьмое марта с любимой женщиной отметить! — с энтузиазмом заявил мужчина и обнял меня за плечи. Я, если честно, обалдела немного — никак не ожидала после всей его грубости такого проявления чувств. — Ох, и повезло же Дашке с тобой! Хоть за подругу порадоваться! — ответила Рыжова с натянутой улыбкой и плохо скрываемой завистью в голосе.

***

Восьмого марта Леша превзошел сам себя: приготовил завтрак (правда, я с трудом заставила себя его проглотить и долго уговаривала желудок не отдавать его обратно), помыл посуду, сбегал за цветами и даже подарил мне подарок — билеты в театр, который сам не любил. Вообще, он всегда засыпал во время спектакля, и я давно перестала звать его с собой, поэтому такой подарок меня очень удивил. «Неужели он готов измениться ради меня, ради нас? Правда, что ли, боится меня потерять? Ведь Ирка права: он и хозяйственный, и деньги зарабатывает, и не жадный. А я не ценю. С жиру бешусь, наверное», — размышляла я, наблюдая с дивана за тем, как Леша шуршит пылесосом по квартире. Однако все эти здравые мысли, промелькнув в мозгу, там же и оседали, не затрагивая сердце. Я словно смотрела на себя со стороны, не вовлекаясь, как на героиню второсортной мелодрамы. Спектакль был на уровне, но полностью сконцентрироваться на действии мне не удалось — чем ближе к завтрашнему дню, тем больше я думала о том, что мне обязательно нужно записаться к гинекологу, ведь месячные так и не пришли. — Тебе не понравилось? — с тревогой спросил Леша по дороге домой. — Я ведь даже не уснул! — Понравилось, конечно, просто устала. Спасибо за приятный вечер. — Я выдавила из себя улыбку, не желая расстраивать мужчину, который вел себя сегодня просто идеально. — Что-то твоя усталость начинает меня потихоньку доставать. Я тут в лепешку ради тебя расшибаюсь, а ты ходишь с постным лицом, как будто мне одолжение делаешь! «Да, ненадолго хватило тебе терпения, дорогой», — подумала я беспристрастно, а вслух ничего не сказала, предпочитая не нарываться на ссору.

***

Ночью мне снился кошмар: будто у меня рождается девочка, как две капли воды похожая на тебя, а Леша, увидев новорожденную, тут же забирает ее у меня и топит в ванной. Проснувшись с громким всхлипом, в холодном поту, в четыре часа утра, больше я уснуть не смогла. Ворочаясь с боку на бок, сминая простыни, я зарывалась лицом в подушку и выла от боли. Мне казалось, что эта ночь — глобальная, беспросветная ночь, опустившаяся на мою жизнь черным саваном, — будет длиться вечно. Ночь жёлтых огней — Я уже в ней Растворилась, как соль, Звучу тонкой струной, Кричу за стеной — Mи-бемоль и боль. Утром я чувствовала себя совершенно разбитой и измочаленной. Узнав, что ты по-прежнему болеешь, я решила отменить факультатив. У меня не было ни сил, ни желания в твое отсутствие расписывать красоты пражской архитектуры, ведь эту тему я решила подготовить после твоего дня рождения, специально для тебя, чтобы дать тебе возможность тоже сказать пару слов на интересующую тебя тему. Когда я зашла в кабинет завуча, чтобы предупредить об отмене занятия, Мельникова, едва взглянув на меня, поинтересовалась, не нужен ли мне больничный. Я постаралась заверить ее, что со мной все в порядке и я просто не выспалась, но она скептически и одновременно с сочувствием посмотрела на меня и сказала одну странную фразу: — По тонкому льду идешь, девочка. Как бы не провалилась. В некотором замешательстве я покинула кабинет, но раздумывать над ее словами было некогда — пора было, наконец, позвонить в женскую консультацию, я и так полдня откладывала этот звонок. Я долго не могла дозвониться, а когда на том конце провода наконец взяли трубку, мне сказали, что запись закрыта на ближайшие две недели. Пришлось объяснить ситуацию, попросить войти в положение, и мне все-таки нашли одно место в будущий понедельник у врача с другого участка. «Доктор Большова, 14 марта, 16-20, кабинет 309» — записала я в заметках в телефоне. Пин-код я поменяла еще в воскресенье, так что теперь могла быть спокойна: Леша не прочитает ничего, не предназначенного для его глаз. Вернувшись в пустую квартиру, я разделась и, не включая света, подошла к окну. Мысленно уплывая в прошиваемую электрическими огнями темноту, я представляла, что где-то там, за домами, ты лежишь в кровати и болеешь. Тебе плохо, плохо из-за меня — я в этом не сомневалась, — а я не могу прийти и согреть тебя. Боюсь, что ты не примешь мою помощь. Боюсь, что снова сделаю тебе больно, потому что не смогу остаться. Как много дыма ушло из-под выдохов дней, как хочется к ней. И кто бы дал мне ответ, какой длины стена от нее до меня. Поддавшись свинцовой усталости, я на минутку прилегла на кровать, с твердым намерением позже приняться за домашние дела и подготовку к завтрашним занятиям. Очнулась я лишь тогда, когда громко хлопнула входная дверь и голос Филонова заполнил собой квартиру: — Дашка, ты дома? — И, после паузы: — Вот дрянь, опять шляется где-то! Услышав неподдельную злость в его тоне, я внутренне сжалась в комок, но заставила себя ответить как можно спокойнее: — Я дома, уснула просто. Ты голодный? Сейчас я что-нибудь приготовлю. — Я встала с кровати и поспешила на кухню. — Нет, я к Ирке с Мишкой заходил, меня накормили. А ты биатлон проспала, что ли? Я думал, ты смотришь индивидуалку. — Ой, проспала! Кто победил? — Я застыла на пороге кухни, обернувшись к нему. — Дорен-Абер, красава! Она мне все больше нравится, у нее такая воля к победе! Не то что у твоей Соукаловой — эта совсем спеклась и сдулась. Пятой пришла. Теперь Мари ее на кураже в два счета догонит. Будет интересная заруба в Хантах за БХГ! По привычке отметив про себя, как мне претит его злорадство, я промолчала в ответ и пошла варить себе кофе.

***

В четверг я не выдержала. Прошла всего неделя с нашей последней встречи, а мне казалось — вечность! Ты все еще болела, и мне стало страшно за тебя. Проведя на автомате очередной бесцветный урок в 11 «Б», я решила позвонить тебе и выяснить, что с тобой. Предполагая, что по мобильному ты мне можешь соврать, если вообще ответишь, я решила звонить на домашний — так я со стопроцентной вероятностью попадала на кого-то из твоих родителей, которые уж точно не обманут классного руководителя и любимую учительницу. Я не ошиблась — трубку взяла твоя мама. — Ох, Дашенька, даже не знаю, что Вам сказать. — Голос Елены Васильевны просто звенел от беспокойства. — По всем симптомам, у Мариночки ангина — горло ужасное. Но температура держится уже пятый день, антибиотики не помогают. Я сама как медик ничего не понимаю. Терапевт говорит, что, если к понедельнику улучшений не будет, придется в больницу класть, иначе большой риск для сердца. — А раньше такого не было? — Вы знаете, было. Вообще, она никогда не была болезненным ребенком, но в прошлом году летом умудрилась так же тяжело заболеть на даче. Уж где она там вирус подхватила, не представляю! Больше двух недель температура скакала и горло болело. — И чем же вылечили в итоге? — Мне становилось все интереснее. Я, кажется, начинала складывать два и два. — Да ничем! Она настояла на том, чтобы, несмотря на неважное самочувствие, пойти первого сентября в школу, а днем вернулась уже практически здоровой. Чудеса да и только. Вы бы навестили ее, Дашенька, ей сейчас нужна дружеская поддержка. — Елена Васильевна, я бы с радостью. Просто я сама сейчас неважно себя чувствую — с желудком что-то, — не хочу еще и свой вирус Марине принести. Думаю, за выходные отлежусь и в понедельник загляну к вам. Заодно и узнаю, что сказал врач. — Хорошо, конечно, мы Вам всегда рады! Заходите тогда после шести, я уже дома буду. Чайку попьем, побеседуем. Может, Мариночка к нам присоединится. — Договорились! После шести меня как раз устраивает! — с воодушевлением ответила я, радуясь, что меня позвали в гости. Возможно, я смогу тебя вылечить, раз уж в сентябре мне это удалось даже без моего активного участия. Как говорил Лукашин Ипполиту: «Я сломаю, я и починю». Конечно, если гинеколог мне скажет… Дальше думать я не решалась, боясь спугнуть расправившую крылья надежду, но последние два урока я провела уже с бОльшим энтузиазмом и впервые за несколько дней пришла домой в нормальном расположении духа. Я даже приготовила ужин, ожидая, что Леша обрадуется переменам в моем поведении и отстанет от меня и моей крыши. Запах овощного рагу с индейкой приятно дразнил ноздри, и я рискнула и съела полную тарелку. К моему удивлению, еда вполне сносно проскочила внутрь, оставляя в желудке комфортное ощущение наполненности, а не щекотки. Леша пришел поздно и от еды отказался, сказав, что ужинал с партнерами по новому проекту. По большому счету, мне было все равно — главное, он пребывал в благодушном расположении духа и из коридора переместился сразу в гостиную, к телевизору, минуя стадию допросов. К моменту, как он пришел в спальню, я уже спала. Я считала дни до понедельника, потому что, несмотря на ослабшую тошноту, месячные всё не приходили. Мне было на руку, что в выходные я почти не видела Лешу, потому что раздражительность моя уже достигла наивысшего, красного, уровня угрозы, и я запросто могла сорваться, если бы он попробовал мне что-то высказать. В пятницу он снова пошел к Калинину и Рыжовой. Звал меня с собой, но я отказалась — что я там не видела? В субботу уехал на объект — проконтролировать строительство и свериться с чертежами, — а в воскресенье весь день сидел за компьютером, полностью погрузившись в работу. Правда, когда я проходила мимо, он почему-то сворачивал экран — неужели боялся, что я выведаю какую-нибудь коммерческую тайну? К счастью, в воскресенье закончился этот дурацкий Чемпионат мира, который не принес поклонникам Габриэлы Соукаловой ничего, кроме разочарования. В субботу вечером, после женского масс-старта, где Габи финишировала четвертой, я зашла к тебе на страничку посмотреть список сообществ — хорошо, что ты меня в свое время добавила в друзья и до сих пор не удалила, и я могла видеть то, что раньше было скрыто от меня. Узнав, что ты состоишь в группе фанатов биатлона, я решила туда заглянуть и не прогадала: какие красивые и прочувствованные стихи в поддержку Габриэлы ты помещала под посвященными Чемпионату постами! Некоторые из них админы даже вынесли в отдельный пост, и он собрал больше сотни лайков. Я вновь имела возможность убедиться: ты не бросаешь тех, кого любишь, даже в трудные времена, — а значит, у меня есть шанс.

***

Наконец, настал час икс: в понедельник, с трудом отработав положенные часы, я направилась в женскую консультацию. Шаг мой, вначале бодрый, становился все тише — страх сковывал движения, — и под конец я шла уже настолько медленно, что едва не опоздала на прием. Взглянув на часы, последний отрезок пути я преодолела бегом. — Здравствуйте, — выпалила я, влетев в кабинет и задыхаясь после стремительного подъема на третий этаж. — Здравствуйте, секундочку, — не поднимая головы, ответила врач, продолжая что-то дописывать в карте другой пациентки. Потом, отложив ручку, она начала перебирать на столе карты. — Фамилия? — Г-г-горячева, — еле слышно выдохнула я, заикаясь, с ужасом осознав, кто сидит передо мной. — Здравствуйте, Елена Васильевна. — А, Дашенька, здравствуйте! — Твоя мама наконец оторвалась от бумаг и посмотрела на меня, немного озадаченно улыбаясь. — Какими судьбами? — Я это, вообще на прием пришла, ну, типа, показаться. — От волнения я стала косноязычной. — Да? А разве ваш дом относится к моему участку? — Доктор Большова нахмурилась, извлекая из стопки карт мою и читая адрес. — Нет. Меня к Вам записали, потому что у меня срочный случай, — обреченно ответила я, про себя добавив: «И, похоже, несчастный случай, раз меня угораздило попасть именно к Вам». — Я Вас внимательно слушаю. Да вы присаживайтесь. — Заметив мою нерешительность, Елена Васильевна указала мне на стул рядом со своим столом. — Рассказывайте. Я вкратце поделилась с ней своими предположениями насчет беременности, после чего она меня отправила на кресло и, проведя тщательный осмотр, озадаченно протянула: — Нет, я не вижу тут беременности. Слизистая рыхлая, обильная, конечно, но плодное яйцо не прощупывается и шейка не закрыта. Однако надо исключить внематочную. Давайте-ка, для верности, свожу Вас прямо сейчас на УЗИ, по блату, — там мгновенно все скажут. Когда мы вернулись в кабинет, Елена Васильевна усадила меня рядом с собой и, подперев подбородок ладонью, внимательно посмотрела мне в глаза. — Ну вот, Дашенька, Вы не беременны. Вы рады или расстроены?  — Рада, — честно призналась я. — Но почему тогда у меня задержка, и откуда эти приступы тошноты? — Вы знаете, женский организм очень тонко устроен, и реагирует на разные факторы: смена климата, например, или перенесенное заболевание, или… скажите, вы в последнее время половых партнеров не меняли? Марина говорила, что Вы живете с мужчиной, но, может быть?.. Я почувствовала, как краска медленно заливает мое лицо, от шеи до корней волос. Сорвавшееся в галоп сердце громко ухало в ушах. В ожидании ответа Большова продолжала смотреть на меня, не отрываясь. У меня было ощущение, что она видит меня насквозь, — под таким взглядом соврать практически невозможно. Семейное это у вас, что ли? С трудом разлепив вмиг пересохшие губы, я ответила: — Да. Да, у меня, кроме этого мужчины, был еще один человек. — Я замялась, не зная, стоит ли признаваться во всем до конца. К счастью, Большова жестом остановила меня: — Спасибо за откровенность. — Елена Васильевна ненадолго замолчала, прикрыв глаза, но, совладав с собой, продолжила. — В общем, смена партнера, скорее всего, и стала причиной задержки. Даже не столько сама смена, сколько вызванные ею эмоции, повлекшие гормональную перестройку организма. Похоже, этот человек Вас сильно зацепил. Я права? Простите мне мое любопытство, но не каждый день встречается такая яркая психосоматика. — Правы, — ответила я, опустив голову, но потом решилась взглянуть прямо в проницательные зеленые глаза, такие же, как у тебя. Они смотрели на меня спокойно, но в темных зрачках плескалось тревожное ожидание. — Я влюбилась по уши, и меня просто тошнило при мысли, что мне придется остаться с мужчиной, которого я больше не люблю, вместо того чтобы строить отношения с этим… с этой девушкой. «Ну, Вы, блин, даете!» — как сказал бы генерал из «Особенностей национальной охоты». Совершить coming out маме любимой девушки — абсолютно безрассудный поступок! Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение. Бесполезно. Сцепив дрожащие руки в замок, я заставила себя не отводить взгляд в ожидании вердикта. Тревога в глазах твоей мамы сменилась облегчением, будто именно такого ответа она от меня и ждала. Улыбнувшись уголком губ, Елена Васильевна сказала: — Вот, собственно, Вы и ответили на свой вопрос по поводу тошноты, Дашенька. Вы не могли бы сейчас немного подождать меня в коридоре? У меня осталась еще одна пациентка. — Зачем подождать? — не поняла я. — Чтобы вместе пойти к нам домой. Уверена, Вы поставите Мариночку на ноги. Только представьте: когда она узнала, что Вы переживаете за нее и собираетесь заехать, ее недомогание сразу отступило. Она впервые за неделю села за компьютер и сочинила несколько прекрасных стихов о своей любимой Соукаловой. Похоже, у вас обеих очень развиты психосоматические проявления! — Елена Васильевна покачала головой, но в голосе звучала радость. «Ох, и повезло же мне с тещей!» — промелькнула у меня в голове шальная мысль. С трудом сдержав вздох облегчения, я кивнула в ответ и вышла из кабинета. «Она читает в метро Набокова, я сижу около, веревочки связаны, маме доказано самое главное, е!» — негромко пела я, сидя на банкетке в пустынном коридоре. Настроение у меня было превосходное. По дороге мы беседовали на отвлеченные темы, но я все же задала вопрос, который не давал мне покоя. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! — Елена Васильевна, Вы считаете нормальными наши отношения с Мариной? — Как Вам сказать, Дашенька, — твоя мама вздохнула, — одна мудрая женщина написала: «Какая там истина? Даже снег во тьме белый и черный одновременно». — О, Вы тоже слушаете Арефьеву? Она у меня все эти дни нон-стопом в плеере звучит. — Надеюсь, теперь Вы перейдете на что-то более жизнерадостное, — улыбнулась Елена Васильевна. — Я не буду препятствовать вашим с Мариной отношениям по одной простой причине: я вижу, что с Вами моя дочь может быть счастлива. Она за этот учебный год сильно изменилась: стала более открытой, раскрепощенной, веселой. А теперь она вообще звезда школы! И все благодаря Вам. Но не дай Вам Бог, Даша, обидеть ее! Будете иметь дело со мной. — Большова остановилась и, развернувшись ко мне всем телом, прищурилась и полушутя погрозила мне пальцем. М-да, у такой тещи не забалуешь! — Я поняла Вас. Постараюсь оправдать оказанное мне высокое доверие. — Я церемонно поклонилась. — Но как быть с Михаилом Петровичем? Мне показалось, он далеко не так толерантен… — Михаила Петровича я беру на себя. Это на работе он большой начальник, а дома я главная. Как скажу — так и будет. Вы знаете, меня даже ваша Татьяна Ивановна пыталась «предостеречь», когда я звонила ей побеседовать насчет Мариночкиных медальных перспектив. — Предостеречь? Насчет чего? — Насчет Ваших якобы слишком близких отношений с Мариной. Но я ее вежливо попросила не вмешиваться в жизнь моей дочери и не мешать вашему общению. — Спасибо. — Теперь мне стало понятно, почему Мельникова на меня так странно смотрит в последнее время. — Можно Вас попросить оставить историю с ложной беременностью только между нами? — Разумеется. Врачебная тайна.

***

Чем ближе мы подходили к вашему дому, тем сильнее путались мои мысли: как себя вести с тобой? Сможешь ли ты меня простить? И главное — как решать вопрос с Лешей, ведь после сегодняшнего разговора пути назад не будет. — Доченька, мы пришли! — с порога крикнула Елена Васильевна, а когда реакции не последовало, уточнила: — Мы с Дашенькой! Дверь твоей комнаты тут же приоткрылась, и в проеме появилась ты: похудевшая, бледная, но с красиво уложенными, уже не черными, волосами и в безумно сексуальном спортивном костюме в обтяг. Впрочем, бледность вскоре уступила место легкому румянцу — похоже, ты оценила мой наряд: зеленое шерстяное платье-футляр, с довольно глубоким декольте, выгодно открывающее колени и оттеняющее мой новый цвет волос. Ты заправила за ухо непослушную прядь волос и метнула на меня взгляд, в котором бушевала буря эмоций, хотя лицо при этом оставалось спокойным. — Здравствуйте, Дарья Владимировна. — Здравствуй, Марина. Пауза. …И рассчитано с точностью до запятой твоё приветствие взлётом ладони ко лбу спокойному, даже спокойному слишком, если бы не откровенная ярость пойманным зверем во взгляде, так солоно дерзкое и обжигающе нежное «здравствуй». — Ладно, девочки, вы пока пообщайтесь, а я быстренько что-нибудь приготовлю, и будем ужинать. — Мама, я там пожарила куриные ножки с луком и сварила рис, — блуждая по мне взглядом, ответила ты. — Умница! Тогда я просто салатик сделаю и позову вас. Ты посторонилась, пропуская меня в комнату, и плотно прикрыла дверь. Верхний свет не горел, окно скрывалось за плотными шторами, и единственным источником освещения в комнате была настольная лампа, пятно света от которой вмещало в себя рабочий стол с раскрытыми тетрадями. Негромко играла музыка: низкий чувственный женский голос пел по-английски о богах, чудовищах и потерянной невинности. На разобранной кровати корешком вверх лежала наполовину прочитанная книга. «Отверженные», с удивлением узнала я. Значит, ты все-таки решила последовать моему совету и прочитать ее! Поскольку ты молча стояла, прислонившись спиной к двери и сложив руки на груди, я поняла, что мне придется начать этот разговор. Что ж, справедливо. Сама кашу заварила — самой и расхлебывать! — Прости меня, Марина, я очень виновата перед тобой, — заговорила я, отдавая себе отчет, насколько банально звучат мои слова. Ответ последовал почти мгновенно: — Считай, что простила. Это всё? Твой резкий тон заставил меня прекратить мерить комнату шагами и подойти к тебе вплотную. Ох, этот запах яблока с корицей! Ах, эти изумрудные глаза, отражающие свет настольной лампы и от этого словно наполненные жидким золотом! От твоей близости перед глазами все поплыло, и слова едва не вылетели у меня из головы. С трудом собравшись с мыслями, я задала сакраментальный вопрос всех провинившихся влюбленных: — Ты примешь меня обратно? — Остановка дыхания. — Надолго? — Иронично приподнятая бровь. — Навсегда. — Резкий выдох, беспокойный взгляд. Прикоснуться к тебе я не решалась — не время, — но мое лицо замерло в десятке сантиметров от твоего, и я видела, как ты кусаешь губы, стараясь сохранить самообладание. Мне показалось, что прошел час, прежде чем ты заговорила, и в голосе твоем сквозила боль: — А потом ты вернешься домой, Леша тебя приревнует, возможно, пригрозит уходом, и ты мне снова отправишь сообщение с просьбой не приставать к тебе за пределами класса? Или он мне опять напишет, для пущей верности. Так? Ведь у вас же началась новая жизнь! — Какая новая жизнь? Какое сообщение? — искренне изумилась я, а внутри все похолодело от нехорошего предчувствия. — Я тебе ничего не писала. — Как не писала? А это что? — Ты наконец отлепилась от двери и взяла со стола телефон. Открыв вайбер, поднесла аппарат к моему лицу. Одно сообщение датировалось прошлой пятницей, и было отправлено с моего номера: «Марина, забудь обо всем, что между нами было. Всё кончено, я вернулась к любимому мужчине. Так будет лучше для нас обеих. Пожалуйста, не ищи со мной встреч в нерабочее время, если я тебе хоть немного дорога». Два других были от Леши, и пришли в субботу и воскресенье: «Зачем ты полезла к Даше, если знала, что у нее семья? Найди себе кого-нибудь свободного, а эта женщина — моя! Попробуешь еще раз к ней сунуться — уничтожу!» и «Поздравь нас: мы ждем ребенка! И твое присутствие в жизни Даши совершенно ни к чему — у нее теперь совсем другие приоритеты!» У меня потемнело в глазах. «Вот сволочь! Значит, презерватив он все-таки не надевал, и моя тошнота навела его на эти мысли». Нащупав за спиной кресло, я рухнула в него как подкошенная. Закрыв лицо руками, я помотала головой: — Это не я писала. Леша залез в мой телефон. И о его сообщениях я ничего не знаю. Правда. — Я почти шептала, и мне было нестерпимо стыдно за свою беспечность, которая обошлась мне уже слишком дорого. — Да, твой будущий муженек показал себя во всей красе! Ты отлично разбираешься в людях, — съязвила ты, презрительно скривив губы. — Не хотела бы я родить от такого козла и мучиться потом всю жизнь. Впрочем, это не мое дело. Совет вам да любовь! — Марина, я не беременна! Он блефовал! Не веришь мне — спроси у мамы, она подтвердит! — Я едва не сорвалась на крик, бурно жестикулируя и глядя на тебя снизу вверх. — Причем здесь мама? — нахмурилась ты. — Да я только что была у нее на осмотре! Она сказала, что у меня задержка из-за того, что я испытываю сильный любовный стресс. Ну, я не стала отрицать очевидное. — Я улыбнулась, заметив, какой табун эмоций пронесся по твоему лицу. — Признаю, ты была права: у тебя мировая мама! — Ты хочешь сказать, она теперь все про нас знает? — Теперь уже твои колени не выдержали, и ты медленно опустилась на пол рядом с моим креслом. — Знает и готова это принять. — Я потрепала тебя по волосам и не убрала руку. Потом наклонилась к твоему уху и добавила: — Обещала мне голову открутить, если я тебя обижу. Так что придется нам жить в любви и согласии. — А как же Леша? Он ведь так просто не отвяжется, может еще какую-нибудь гадость сделать. — Ты поднялась с пола и уперлась руками в подлокотники, нависая надо мной и тревожно сигналя мне зелеными лазерными лучами своих глаз. — Эту проблему я решу. Мне только надо будет на выходные кое-куда съездить и уладить последний вопрос. Ты мне веришь? — Верю, Даша, хотя мне очень страшно: вдруг опять все изменится? — Ты тяжело вздохнула и опустила голову. — Не изменится, — твердо сказала я. — Иди ко мне. Я взяла тебя за запястья и притянула к себе, позволив усесться на меня верхом. Дернув молнию спортивного костюма, я с неописуемым восторгом зарылась лицом в ложбинку между грудями. — О, боги, как же я скучала! — простонала я, обнимая тебя за талию, покрывая грудь поцелуями и слушая, как бешено стучит твое сердце. Перебирая мои волосы, ты ехидно поинтересовалась: — Ты только из-за сисек ко мне вернулась, что ли? — Не только, хотя эта часть твоего тела меня особенно притягивает, — мечтательно протянула я. — Ну, волосы еще. Ну, губы, глаза там, ножки… — Маньячка, — довольно усмехнулась ты и, взяв мое лицо в ладони, обожгла рот поцелуем. От этого нежно-острого прикосновения моя бедная крыша, так и не успевшая вернуться на место, улетела в неизвестном направлении и быстро скрылась за горизонтом. Продолжая целовать меня, ты сжала мои бедра своими и запустила руку в вырез платья, мгновенно добравшись до груди. Горячие пальцы сомкнулись на соске, и я не смогла сдержать стон, выгнувшись тебе навстречу. — Не шуми, мама за стенкой! — со смехом приказала ты, на секунду разорвав поцелуй и тут же снова атаковав мой рот своим ловким язычком. «Ах, так! Не шуметь, значит? Ну-ну, сейчас мы посмотрим, как тебе это удастся!» — С такими мыслями я быстро проникла рукой за преграду в виде спортивных штанов и трусиков и вошла в тебя. Ты охнула, шумно втянула воздух и чувствительно прикусила мою нижнюю губу, но это меня лишь подзадорило: начав с медленных и тягучих движений пальцев внутри, я постепенно ускоряла темп, а губами вновь приникла к груди, поочередно лаская, посасывая и покусывая соски. Моя вторая рука сжимала твои ягодицы, задавая ритм. Ты задыхалась и дрожала, вцепляясь пальцами в мои плечи, бедра твои двигались все быстрее, мои толчки становились все яростнее, и вскоре ты несколько раз рвано дернулась надо мной, хрипло и резко выдыхая, а потом бессильно осела на мои колени. Дождавшись, когда сойдет на нет ритмичная пульсация плоти, я осторожно извлекла из тебя пальцы и, поднеся их к лицу, вдохнула твой аромат. — Как же я скучала! Отныне я хочу пахнуть только тобой, — прошептала я, размазывая твой сок по своей шее и зоне декольте. — Я люблю тебя, моя девочка. — Я тоже тебя люблю, и сейчас ты в этом убедишься, — сказала ты, сползая с меня на пол и усаживаясь на колени перед креслом. — Я и так это знаю, — уже предвкушая, что сейчас будет, ответила я. — Ну, чтоб наверняка. Вдруг ты еще сомневаешься, что я тебя простила? — Ты умелым движениям взяла меня под бедра и подвинула к себе. От этого маневра платье сразу задралось (я предпочла не думать, на что оно будет похоже после такого бесцеремонного обращения), и тебе не составило особого труда стащить с меня колготки и трусики. Затем ты мягко раздвинула мне ноги и приблизила губы к моей обнаженной, разгоряченной плоти… — Девочки, у меня все готово! Идите ужинать! Ты так резко отпрянула от меня, что чуть не упала навзничь. — Хорошо, мама, сейчас придем. Только руки помоем! — крикнула ты в сторону кухни. — И еще кое-что пониже, — полушепотом добавила я. Мы переглянулись и синхронно рассмеялись. — За тобой должок. — Игриво подмигнув тебе, я подняла с пола белье и колготки и стала одеваться.