Спутник

Задержавшийся на пороге Нийген застал Дарка стоящим у окна. Сжав кулаки, тот смотрел на окруживших лужайку тварей. Они перестали метаться и прыгать на невидимый барьер, и теперь вяло бродили вдоль его периметра, иногда поднимая к небу застывшие в оскале морды, словно в ожидании команд. Даже с расстояния, через стекло чувствовалась исходящая от них давящая мёртвая энергия. — Я не мог ошибиться с днями, — не оборачиваясь, бросил Дарк, почувствовав присутствие за спиной. — До начала ещё два дня! Так почему?.. — Умыться бы нормально, — эльф вытер лицо смоченной в воде тряпкой и, присев у камина, принялся раздувать угли. — Но сперва питьё. У Айморы отличные травы есть. — Блядь! — в два шага Дарк оказался рядом с Нийгеном и требовательно дёрнул того за плечо, разворачивая к себе. — Ты меня слышишь вообще? Какие нахер травы? Какого хуя происходит?! Почему так рано?! Почему их так много?! Из-за тебя? Отвечай! — Не смей на меня кричать! — резко скинув руку с плеча и мгновенно поднявшись, Нийген полоснул зарвавшегося человека взглядом. — Спроси у того, кто начинает мортедэку! Куда девалась привычная весёлость и мягкость серебристых глаз? Сейчас они отливали сталью и обдавали ледяным холодом. Перед охотником стоял воин перворожденных, опасный и в гневе безжалостный. Несколько секунд они мерились взглядами, и карие человеческие глаза проиграли бы в противоборстве металлу в эльфийских, но чёрные ресницы дрогнули, и на Дарка взглянул прежний Нийген — с мягкой ласковой улыбкой. — Не стоит вымещать злость на мне, — произнёс он успокаивающе. — Нам надо выжить, а не поубивать друг друга. — Изв-вини, — с трудом выговорил Дарк, челюсти свело напряжением. Хотя в крови продолжал бушевать адреналин, требуя действий и чьей-нибудь крови, трудно было не признать правоту Нийгена. Линг отошёл от эльфа и вернулся к окну, встав в пол-оборота и навалившись тяжело плечом на откос — нога напомнила о себе просыпающейся тупой болью. За стеклом ничего не изменилось: казалось, от края лужайки и до деревьев земля покрыта меховым шевелящимся ковром. Дарк пальцами скользнул под ворот рубашки к двум оберегам на груди. Тронул деревянный кругляш, полученный от жрецов, а потом с силой сжал серебряный ромбик, доставшийся от матери — углы впились в ладонь, причиняя боль, но возвращая хладнокровие мыслей. Оставалось только смириться со сложившимся положением и ждать. «Спроси у того, кто начинает…» — если бы он мог понять почему, было бы легче принять, что теперь от него ничего не зависит. Но кто из живущих в силах понять кару бога?.. — У бога много имён и четыре ипостаси, — рассказывала мама в детстве маленькому Дарку. — Две женских и две мужских. Четырёхрукая Мокша-Земля, что дарит свободу своими крепкими объятиями, Майтрей-Воздух принадлежащий всем и всем владеющий, Альазим-Огонь — согревающий теплом и убивающий огненным мечом, и Элайя-Вода — мать жизни, безраздельно любящая и всепрощающая. Они разные, но они одно. Мужские и женские начала, жизнь и смерть, бытие и сущность: всё вместе — и есть бог Дазейн. Един в четырёх лицах. И расы живущих… сколько их, сынок? — увидев маленькую растопыренную пятерню с подогнутым большим пальцем, она одобрительно кивнула. — Гномы, эльфы, орки и люди: разные, как стихии, что их создали, но всё же одинаковые в главном — все служат единому божественному замыслу. Дарку тогда было лет пять-шесть, и как могут четверо быть одним — он не понял, но быстро сообразил, кто из рас какой стихией создан. Гномы — Землёй, эльфы — Воздухом, орки — Огнём, а люди — Водой. — Я не хочу быть водой, хочу огнём! Он сильный, может сжечь всё! — Огонь горит на земле, не может жить без воздуха и гасится водой, мой мальчик, — мама потрепала его по голове. — Но ты родился в год огня и, когда вырастешь, будешь очень сильным. — Как папа? — Как папа… — её голос дрогнул, а взгляд застыл. Потом Дарк очень часто видел у неё этот взгляд, обращённый вглубь себя. Когда ему исполнилось десять, он уже не хотел походить на отца, а когда стукнуло пятнадцать… — Готово! — голос Нийгена вывел Дарка из задумчивости. — Попробуй, могу поспорить, такого напитка ты никогда не пил. — Сколько осталось воды? — усевшись за стол, спросил охотник вместо спасибо — не нужен ему был никакой напиток. Ничего не нужно — выбраться бы отсюда! Насчёт еды он не волновался: наверняка у ведьмы в закромах найдётся какая-нибудь крупа или мука, даже если прогоркли — не беда. А если в доме есть мыши, то и мясом будут обеспечены. Лингу приходилось такое есть за годы службы, что простому горожанину и не представить, уж неделю продержится. — За домом есть колодец, — ответил эльф, делая глоток из своей кружки. — В черте, — пояснил он на заинтересованный взгляд Дарка. — К нему мы пройдём без проблем. — В городе год назад один купец упал в бадью с водой. Нажрался он перед этим, как свинья, конечно, и то ли сдуру искупаться решил, то ли морду охладить, — Линг тоже отхлебнул из кружки и довольно причмокнул — питьё действительно получилось вкусным: терпким и пряным. Не то, что утренний отвар. — В общем, когда слуги его достали, ни одной кости целой в теле не осталось. Как кровяная колбаса стал. — Что же он так, серебра пожалел? — поднял Нийген брови. — А серебро у него из бадьи его же приказчик спёр, сам потом покаялся, мол, думал, что обойдётся, раз вода уже обезврежена была. Ему тоже все кости сломали, но уже после Недели, и палач. — Человеческая глупость сродни только алчности и жестокости. «Опять завёл свою шарманку, — скривился Дарк на слова эльфа. — А то вдруг кто-то тут не в курсе, какой он знаток людского племени!». Но смолчал — действительно, не хватало ещё перегрызться, да и прав по большому счету ушастый. — Не волнуйся, — продолжил Нийген. — Аймора ни серебра не жалела, ни сил — сам видишь, какой круг сделала, и колодец тоже безопасен. Она о своей защите всегда беспокоилась в первую очередь. — Ага, и в город попёрлась? Неужто желание людям нагадить сильней осторожности оказалось? — Она пыталась ребёнка спасти, да опоздала. Как раз из-за излишней осторожности и дождалась крайнего срока — не успела ему помочь, и сама пропала. Линг поджал недоверчиво губы, не верил он в человеколюбивые мотивы ведьмы. Но какие бы причины ни привели её к смерти, то быльём поросло. Намного больше охотника волновало настоящее время: как пересидеть Кровавую неделю и что делать потом. Главное — где раздобыть охранный знак. Ограбить кого-нибудь или убить ради деревяшки с выжженной буквой? Подделать или купить? Он вытащил из-за ворота деревянный кругляш на шнурке. Окрашенный синей краской и с буквой Å по центру. Год воды. Следующий — огненный. Но что именно выжгут жрецы на дереве — букву или какой-нибудь символ, — Дарк не знал. Три года назад тоже был год огня. Сын наместника, так и не успевший получить имя (тот, которого пыталась ведьма спасти — как утверждал эльф, или все же погубила — как считали все горожане), родился под покровительством той же стихии, что и Дарк когда-то. Под знаком огня. Похоже, и умрут они оба под тем же знаком, усмехнулся Линг мрачно, если ему, конечно, удастся пережить Неделю и встретить свою тридцать первую зиму. Хотя всяко ему повезло уже больше, чем бедному ребёнку. — От чего спасти? — из любопытства все же поинтересовался Дарк, отгоняя думы о будущем: проблемы нужно решать по мере их наступления. У него ещё будет время поразмыслить, как объяснить своё отсутствие в городе. — Кто такие наместники ты, конечно же, знаешь? — в своей раздражающей манере отвечать вопросом на вопрос откликнулся Нийген. — Облечённые божественной силой люди, издревле поставленные для помощи остальным, — продолжил он тоном ментора, провоцируя нетерпение человека. — В их крови заключена магия, неподвластная всем остальным. — Чушь всё это, видал я наместника — торгаш обыкновенный, только о своих закромах и беспокоится, — презрительно заметил Линг. — Но именно в его роду передаётся через поколения истинная сила. Как знать, может быть, ребёнок её как раз унаследовал, но не смог выдержать. Или её быстро распознал кто-то, кому она могла угрожать? — Кому она могла угрожать от младенца-то? Если ты что-то знаешь, то чего тень на плетень наводишь, скажи прямо уже! — не выдержал Дарк. — Мы никогда не говорим без доказательств, а доказательств у меня нет. Я знаю одно — Аймора не была тёмной. В ней горел свет, и вред ребёнку она бы не причинила. «Ага, что горел, сам видел, всю площадь осветил, а уж дыма сколько было», — подумал про себя Дарк, но вслух всё же не рискнул язвить про хозяйку дома, мало ли. И решил сменить тему от греха подальше. — А ради чего ты отправился рисковать в лес накануне? Что такого важного требовалось вернуть? — быстро перебрав массу вариантов в уме, он не придумал ничего лучше, чем этот вопрос для продолжения разговора. Нийген сунул руку в карман и вытащил что-то маленькое. — Слёзы дракона, — на ладони лежал изящный хрустальный флакончик, наполненный кроваво-алой жидкостью. — Иди ты! Всех драконов давно перебили! — Про другие миры слышал? — вновь вопросом ответил эльф, но сейчас Дарк даже не обратил внимания на его дурацкую манеру, завороженно разглядывая баснословную редкость, и только кивнул в ответ. — Драконы ещё встречаются в нескольких, но вот добиться от них слёз практически невозможная задача. Только, если они лишатся самого ценного, что им дороже жизни, в годовщину потери роняют одну-единственную… — И что слёзы могут? — лирика о страданиях драконов Линга не заинтересовала, его больше привлекала практическая польза. — Исцелить. Как бы близок кто ни был к смерти, капля залечит все его раны. Даже, если сердце уже не бьется, но времени после смерти прошло немного и организм крепкий, то слеза дракона способна воскресить. Здесь, — он покатал по ладони хрусталь, — хватит раз на десять, наверное. Про то, что выпившему такую дозу даруется бессмертие, Нийген умолчал, не желая подвергать человека искушению, с которым тот не сможет справиться. И так сказал слишком многое. — Хм, дорогая штука, а? — прищурившись, Дарк не сводил глаз с хрусталя, сверкающего рубином: пожалуй, с таким пузырьком можно не волноваться, как встретят в городе — да жрецы на сто лет вперёд охранных знаков наделают, а наместник золотом осыпет, это же считай «живая вода»! — Бесценная, — ответил спокойно эльф, убирая флакончик в карман, и невозмутимо встречая взгляд тёмных глаз. — Не боишься? — Чего? — Что я перережу тебе ночью горло, — цинично осклабившись, пояснил Дарк. — Как Ридену? — спросил тот, и ухмылка мгновенно пропала с побледневших губ охотника. — Откуда?! — Нийген промолчал, но шок уже отпустил Линга, и он сообразил сам: — А-а, ну да, из снов. Он заслужил свою смерть. И я ни секунды не жалел и не жалею. Если чего и жаль, так того, что убил его слишком быстро. — Тебя мучают воспоминания. — Нет! — Я же видел твои сны. У тебя в душе кровоточит рана. Кровь сочится почти незаметно, ты привык к ней и перестал обращать внимание на боль. Но это не значит, что рана затянулась, — тихим вкрадчивым голосом произнёс Нийген, внимательно наблюдая за охотником: глаза того стали почти чёрными из-за расширившихся зрачков, губы сжались, а на скулах заходили желваки. Сейчас Линг выказывал намного больше волнения, чем когда смотрел на вещицу, благодаря которой смог бы стать неимоверно богатым. И это Нийгену определённо нравилось. — Тебя не отпустило прошлое. — Просто заткнись! — Я могу сделать так, что ты больше никогда не увидишь этих снов. Ты отдашь их мне, м-м… подобно вещи на хранение, — продолжил эльф, словно не слыша грубых слов. — Как это? — невольно заинтересовался Дарк. — Как в лесу. Когда доверился мне перед лицом смерча, ты ведь ощущал моё присутствие в своих мыслях? Дарк молча обдумывал услышанное: он помнил, что чувствовал, когда Нийген обнимал его со спины на краю леса — умиротворение и странный покой, сродни дрёме. А выходит, он пустил себе в голову чужака?! Он метнул негодующий взгляд на эльфа, но тот сосредоточенно, с полной невозмутимостью принялся рассматривать что-то на дне кружки, слегка проворачивая её в ладонях и заодно, как бы невзначай, спрятав глаза за длинными ресницами. — Ну предположим, — медленно протянул Линг, всё ещё раздумывая. Вряд ли у него в голове есть что-то такое ценное, что эльфа могло бы заинтересовать из каких-то корыстных соображений. Никаких сокровенных магических знаний, ни информации о зарытых кладах, ни военных тайн там не скрывалось. Дарк небезосновательно считал себя простым, как топор. Да что у него было-то в прошлом? Одни приказы. Личные грешки и стыдные желания? Так эльф и являлся самым греховным и стыдным, что случилось в жизни у бывшего солдата. Если, конечно, не считать Ридена. Но о нём остроухий и так уже в общих чертах ведал. А, может, и в подробностях — кто знает, что он там видел во сне? Значит, и про мать… — Мне просто нужно будет открыться тебе и вспомнить? — уточнил он. Нийген кивнул, ничего больше не добавив, чтобы никоим образом не показать своей заинтересованности. Когда они обменялись снами, он понял многое, но не всё. Ему не хватало уверенности в том, что охотник именно тот, кто ему нужен. У большинства людей эльф бы давно смог заметить способности и оценить потенциал, но Дарк интуитивно закрывался от вмешательства извне, даже не догадываясь о своей особости. Уставившись на горящие поленья в камине, он видел не языки пламени и слышал не потрескивание дров… — Пустышка! Бесполезная сука! — крик отца на мать, прячущую лицо в ладонях. Хочется утешить, но на плечах жёсткие грубые руки, отшвыривающие в сторону. Больно! — Уйди, выблядок! — Нет! Не трогай его, — в мамином голосе отчаяние и слезы. Отец с широко расставленными ногами и искажённым злобой лицом, как страшный великан из сказки. Замах огромной руки — мама рядом, на полу, на родном лице кровь. Собственный крик, разрывающий горло. Нет! Защитить, закрыть собой! — Шлюха! Не можешь выносить никого, кроме этого… — от пинка по рёбрам волной тело пронзает боль. Страшно! Громким выстрелом стук двери. Ушёл. Тихие всхлипы рядом… Невидящим взглядом Линг смотрел на огонь, не замечая, как сидящий напротив Нийген подался вперёд, всматриваясь и пытаясь уловить эмоции, скользящие тенями по лицу. Чутко трепещущие ноздри эльфа втягивали эманации забытого детского страха и боли, исходящие от человека. Лет до семи Дарк верил, что приходящий с работы отец не обращает на него внимания, потому что слишком устал — так говорила ему мама. Потом он понял, в чём причина холодности. Ридену Терису было за сорок, когда он женился. Высокий сухопарый мужчина с водянисто-голубыми глазами и остатками светло-пшеничных волос вокруг обширной лысины работал управляющим у высокорожденного Марджонта. Нанявшаяся в замок служанкой юная и красивая девушка Дора сразу привлекла его внимание. Она держалась скромно и с достоинством, оказалась неглупа и даже умела читать — лишнее умение для женщины, конечно, но зато это выгодно отличало её от других служанок, которых Риден считал не четой себе. Но пока управляющий приглядывался и предпринимал неловкие попытки ухаживания, один из гостей хозяина оказался решительней и без труда очаровал неопытную девушку. Потом гость уехал, оставив на память о себе небольшой, но быстро растущий подарок в её лоне. Дора ждала, что мужчина, вскруживший ей голову, вскоре вернётся, как и обещал, но время шло, красавец-брюнет не появлялся, а живот рос. Набравшись смелости, она пришла за советом к хозяйке, в надежде, что та подскажет, как дать весточку возлюбленному о своём положении. Высокорожденная пришла в ярость от мерзких наговоров на достойного друга её мужа и указала распутнице на дверь, заявив, что блуд у себя в замке не потерпит. «Я никогда тебя не попрекну, — обещал Риден, когда заплаканная Дора пришла к нему за расчётом. — И ребёнка воспитаю, как своего. Ты же знаешь, я давно люблю тебя». Она поверила. А что ей ещё оставалось? «Да, в возрасте, ну и что? Зато он умный и добрый, а книг у него сколько, видели? — говорила Дора подружкам. — И он их все прочитал! Он почти из высших! И жить будем в собственном домике, а не в комнатах для прислуги!» Последний аргумент особенно впечатлял небогатых девушек, завидующих везучей товарке: брюхо нагуляла, а смогла жениха отхватить, да ещё и не из дворовых — повезло! Дора считала так же. Преисполненная благодарности и восхищённая благородством своего мужа она изо всех сил пыталась стать хорошей женой и полюбить Ридена. Первые пять лет после рождения Дарка они производили впечатление полностью благополучной семьи. И только подушка могла бы рассказать, сколько слез пролила Дора, да плиты храма — как часто она полировала их своими коленями. Риден хотел наследника. Своего ребёнка. Но то, что случилось так легко и просто в первый раз, никак не желало повторяться: Дора сперва долго не беременела, а потом не могла выносить плод. «Порченая», — шепотком проскочило среди слуг после её второго выкидыша. После четвёртого это стало приговором. И ещё, как назло, Дарк, росший здоровым и задиристым мальчишкой, абсолютно не походил внешне на того, кого считал отцом. Худой и бледный Терис идущий по улице с сыном казался старой облезшей цаплей вышагивающей рядом с быстрым темнокрылым орлёнком. Каждый раз глядя в карие глаза черноволосого ребёнка — чужого! — Риден чувствовал, что именно из-за него не получается у них с женой зачать собственного. И чем ярче со временем проступали в пасынке черты того случайного гостя, который с тех пор так и не появился в замке, тем тихий голос внутри Ридена: «Бесовское семя! Он виноват!» — становился всё громче. Терис пытался заглушить подспудную ненависть алкоголем, но добился обратного эффекта. Пьяным он становился злее, несдержанным на язык и тяжёлым на руку. Сперва семейные разборки происходили за дверями спальни, потом мужчина перестал себя контролировать и при чернявом выродке — доставалось и ему, и жене. В десять Дарк уже точно знал, что не приходится родным сыном управляющему замка, и перестал звать его отцом. Как и почти бывать дома, предпочитая проводить дни либо на конюшне, либо при кузне, помогая работникам. Он прикладывал все силы, чтобы как можно меньше попадаться на глаза Ридену. Дора такого себе позволить не могла, она терпела, скрывала синяки от сына и молилась. Уже не просила послать ей ещё ребёнка, лишь надеялась на то, что бог вернёт мужу прежний спокойный характер и отвратит от выпивки. Однажды тринадцатилетний Дарк, вернувшись домой днём, обнаружил мать, лежащую в луже крови на полу кухни. Она, видимо, пыталась защищаться — ладони её были все изрезаны, как и лицо, грудь и живот. Не в силах сделать шаг подросток застыл на пороге. Стояла летняя жара, тяжёлый металлически-кислый запах крови полностью пропитал небольшое помещение, не давая дышать, забивался в ноздри и перехватывал рвотной судорогой горло. Вязкий воздух вибрировал и низко гудел. Только через несколько ужасающе-долгих секунд до Дарка дошла действительность: мать мертва, а гудел не воздух — большие синебрюхие мухи жужжали, слетевшись через приоткрытое окно. Одна из них покружила над лицом Доры и села ей на открытый глаз, заслонив собой потускневший зрачок. Дарк, заорав, вылетел из дверей и понёсся, крича и не разбирая дороги, прочь. Высокорожденный Марджонт, являвшийся в замке и прилегающих к нему деревнях верховной властью, вершил и суд. Он вынес своё решение: «Урождённая Дора Линг, в замужестве Дора Терис, впала в безумие и изрезала себя сама». Всё. Для Дарка тогда закончилось всё. Детство уж точно. Он ещё смог продержаться два года, терпя побои от Ридена, обвинявшего его во всем, включая и смерть матери: «Всё ты! Твоя дурная кровь отравила её! Ты её погубил!». Непонятно почему, Терис не только не выгнал пасынка из дома, но настойчиво требовал, чтобы тот возвращался каждый вечер под его кров. То ли ему нужно было на ком-нибудь вымещать злость, то ли он боялся оставаться ночью один, может, просто не хотел готовить себе ужин в стенах, где убил жену. Домашние обязанности полностью легли на плечи тринадцатилетнего мальчишки. И не дай бог он что-то делал не так — а, по мнению Ридена, он всё делал неправильно, — наказание, а скорее расправа со стороны отчима, не заставляла себя ждать. Как-то Дарк попробовал дать отпор: он был высоким и сильным для своих лет, в дворовых драках умел за себя постоять. Вряд ли он смог бы справиться с всё ещё крепким взрослым мужчиной, но хотя бы выплеснуть свою ненависть. Встретивший сопротивление Терис с садистской усмешкой пообещал, что в случае неповиновения донесёт, что тот украл кольцо у высокорожденного и даже показал перстень с сапфиром. Кому поверит Марджонт, и кого повесят за кражу, сомнений не было — Дарк опустил руки. В тот день Риден избил его так, что пришлось потом несколько дней отлёживаться. Но, когда в замок пришёл вербовщик в солдаты наместника, Дарк понял — вот его шанс. Он дождался, пока тот уедет из замка в том же одиночестве, что и прибыл: дураков отправиться с хлебного места на опасную службу не нашлось. Ночью, услышав раскатистый храп Ридена, Дарк взял нож и тихо просочился за дверь бывшей родительской спальни. Вербовщика он догнал на дороге под утро. Тот очень обрадовался, что хоть кто-то из замка откликнулся на призыв вступить в доблестные армейские ряды. На вопрос как имя будущего солдата прозвучал ответ: «Дарк Линг», — а больше ничего и не требовалось. Из армии не выдавали даже беглых рабов или преступников… Из дома Дарк забрал две вещи: перстень с сапфиром и мамин серебряный ромбик. Именно его охотник сжимал сейчас в ладони, задумавшись о предложении эльфа избавить его от кошмаров. — Нет! — ответил он в результате. — Мои воспоминания и сны — мне с ними и жить. — Мудро, — согласился Нийген. Но отчего-то Дарку послышалось в его голосе сожаление, немало удивившее. — Зачем тебе чужие воспоминания, своих не хватает? — Хватает, — улыбнулся эльф, потягиваясь и разминая плечи круговыми движениями. — Но твои бы принял, если тебе стало бы от этого легче. Желание помочь тому, кого любишь, что может быть естественнее? — он протянул ладонь через стол и обхватил пальцы Дарка своими. Тот тряхнул волосами и нахмурился, но руки не отдёрнул. — Мне никогда не понять, как можно говорить о любви и тут же признавать, что она «на миг!» — это обман, оправдание для похоти! — Тебя так задели мои слова? — длинные пальцы прошлись по внутренней стороне ладони, щекотно гладя кожу подушечками. — Всё дело в том, что мы с разных позиций воспринимаем время. Человеческая жизнь слишком коротка: вы клянётесь в вечной любви, не имея даже приблизительного представления о вечности. Когда ты живёшь долго — очень долго, — меняется отношение к времени. Оно становится субъективным, минуты иногда значат больше, чем десятилетия. Для тебя жизнь, для меня — миг. Эльфы понимают краткость всего преходящего. Ценят моменты радости, что дарит судьба, и не забывают, что ни единая секунда никогда больше не повторится. Люди же тратят отпущенные им года не на удовольствия, а на борьбу с тягой к ним. Запретами и ограничениями вы сковываете себе души. — Все запреты придумывались не просто так, — упрямо возразил Дарк. — Каждый человеческий закон написан кровью. Он хотел ещё добавить, что без законов люди уподобились бы оркам, живущим по единому принципу: кто сильнее, тот и прав — но не стал спорить. В рамках людской морали он сам являлся вором и убийцей. Да и какая действительно разница — как там его любит, и любит ли вообще, эльф. Всё это совершенно неважно. Скоро вообще всё, связанное с Нийгеном, станет неважным, они расстанутся через несколько дней и вряд ли увидятся когда-нибудь снова. Да он вообще может не дожить до первого снега! Какие ко всем бесам сомнения? Перестать думать и взять то, что предлагают! У них впереди несколько ночей, каждая может стать не хуже, а то и лучше предыдущей. Ведь по-настоящему у них так и не случилось ничего — минет и тисканье с дрочкой не в счёт. Конечно, у Дарка не было опыта, но у эльфа-то его наверняка навалом! Он представил, как тонкое гибкое тело Нийгена подаётся навстречу, раскрываясь под требовательным напором любовника, как тот вскрикивает от первого проникновения, как запрокидывает голову, изгибая белоснежную шею, как бьётся на ней быстрым пульсом синеватая жилка… Ноздри Дарка расширились и затрепетали от похабно-пошлой картины рисовавшейся мозгом. — Сколько у тебя было мужчин? Эльф приподнял брови. — А тебе что за печаль? «Тебя ебёт?» — услышал в ответе Дарк и набычился. — Да мне похер! Так, из любопытства ляпнул, ты же наверняка и не помнишь всех, с такой-то привычкой лезть на первого встречного! — Не ревнуй к прошлому или будущему, это только отравляет настоящее, — Нийген, никак не показав, что его задела грубость, встал, обошёл стол и, прижавшись грудью к спине Дарка, прошептал на ухо: — Сейчас я с тобой. — Я не ревную! Ещё чего! — Тогда отпусти себя, — вкрадчивым тоном предложил Нийген. — Делай то, что тебе хочется, Дарк Линг. И не беспокойся ни о чем. Пальцы, забравшиеся в волосы, гладили и слегка царапали кожу, вызывая мурашки, пробегающие от основания шеи до лопаток и ниже. А бархатистый голос проникал глубже, прямо в подкорку, журчал ручейком над ухом, обещая удовольствие и чувственную радость, уговаривая забыть о тревогах, дать отдых телу и душе. Образы, возникающие в воображении поплывшего от прикосновений Дарка, получались живыми и яркими. Они кружили в голове разноцветными осенними листьями. Вспархивали и опадали подвластные лёгкому ветерку от льющихся тихим шелестом слов, обдувающему приятной прохладой горячую шею. — Только сперва за водой, — выплыв из томной расслабленности от ласкового массажа головы, сказал Дарк, блаженно жмурясь. — Не нужно больше никакой жертвенности, давай трахаться чистыми. Нийген рассмеялся и потянул Дарка за руку, поднимая из-за стола и удовлетворённо отмечая, что нервозность и раздражительность того полностью пропали. Всё же Линг поддался, хотя и не совсем в том, на что рассчитывал эльф. — Кто сказал, что мы будем трахаться? — насмешливо спросил Нийген, но тут же, не давая возникшему искреннему удивлению в зрачках человека смениться разочарованием, пояснил: — Будем любить друг друга, — и попросил, склонив лицо к Дарку: — Поцелуй меня. Тот потянулся навстречу, но коснулся не подставленных губ, а, лишь мазнув по ним, прижался ртом к изгибу шеи, провёл дорожку поцелуев вниз к виднеющейся в расстёгнутом вороте ключице, замер, втягивая воздух, улавливая исходящее от эльфа возбуждение. — Любить, говоришь? — сжал руками сильно, сминая пальцами бока. — Не знаю, сколько у тебя было мужчин, и знать не хочу, но я постараюсь, чтобы со мной миг для тебя стоил не десятилетия, а века! Нийген запрокинул голову, подставляя под поцелуи горло и не желая демонстрировать загоревшиеся в глазах серебристые искры: охваченный искренней страстью человек, как никогда открыт и прозрачен для ментального воздействия. Ещё на краю леса, пряча их сознания от смерча, эльф уловил отголоски магической силы в крови охотника. Тот сам даже не догадывался о своих способностях. Но насколько велик скрытый потенциал, получится ли его пробудить, и подойдёт ли он для нужной цели — эльф пока не мог понять. И даже два доставленных мужчине оргазма не помогли Нийгену пробиться сквозь интуитивно выстроенную защиту. Пока приходилось аккуратно, так, чтобы Линг не почувствовал вмешательства, улавливать оттенки его мыслей и желаний, направляя их в нужное русло и надеясь, что человек сможет довериться ему полностью. Эльф ощущал, будто потихоньку приоткрывает края раковины, в любой момент грозящей вновь сомкнуться и скрыть жемчужину за твёрдыми створками. По крайней мере, Нийген очень рассчитывал, что раковина не пуста.