Тихий дом

Иногда быт настолько становится монохромным, что при каждом механическом действии, которые я выполняла ежедневно, ощущалась внутренняя пустота. Такая глубокая. Беспросветная. Дни летели с завидной скоростью, на ум приходили мысли о неминуемой старости, что делало депрессию гуще и противней. Даже ребёнок, моя обожаемая плоть и кровь, становилась в тягость. Сама жизнь обращалась бременем, которое хотелось поскорее сбросить. И именно в такие моменты мне вспоминалась ныне тень великого воина, в чьих глазах я тоже видела усталость от существования. Я не хотела идти. Мои разум сопротивлялся, я сама над собой смеялась, ведь считала историю Мадары чем-то невероятным. Закопав себя в рутине дел, я пыталась отвлечь себя от навязчивой мысли. Не раз ходила к Наруто и Хинате, где за чайными посиделками они старались развеять меня. Когда же Хинаты отходила, чтобы успокоить Боруто, я, долго собираясь с мыслями, спрашивала у своего старого друга новости о Саске. Он тушевался, разочарованно опускал глаза и говорил, что новостей нет. Учиха не выходит на контакт. Дальше по сценарию шла моя улыбка, мол, ничего страшного. Но Наруто всё равно чувствовал себя виноватым. А я одинокой. Иногда тоска доходила до безумия. Мне так не хватало его объятий, поцелуев, горячего дыхания… Присутствия, проще говоря. Навязчиво снились сны, как мы вместе засыпаем, вместе просыпаемся, но в действительности по утрам я открывала глаза и понимала, что я одна. Погода портилась. Будни стали самым скверным на свете. Нескончаемое серое полотно над головой, дождь, слякоть, сырость, грозы. Поначалу мне даже нравилось, однако потом погода стала поперёк горла. И именно тогда, словно сорвавшись с цепи, я рванула туда, куда давно поглядывала краем глаза. Не знаю, что я искала, что желала найти. Совсем не понимая саму себя, я нутром ощущала на том поле противоположный заряд, к которому по законам физике меня тянуло. Любопытство, быть может, глупый и праздный интерес. Мне мерещилось, что только там моя душа обретёт долгожданный покой… Беспристрастный покой. Ноги шагали быстрее, чем я предполагала продвигаться. И вот вскоре я обнаружила знакомый безграничный простор скошенного поля. Свежий влажный ветер дунул мне в лицо, и я почувствовала, точно всё ранее терзавшее меня вдруг развеялось. Не навсегда, лишь ненадолго. Я стояла под деревом, под которым раньше частенько что-то читала и вглядывалась вдаль: там виднелась всё та же деревушка и люди, убирающие стога. Мысли охватили меня со всех сторон. Мне вспоминалось прошлое, люди, лица, обстоятельства. Молодость, юность и их безмятежность. Друзья, знакомые и незнакомцы. Как могла бы моя жизнь сложиться, поменяй я в ней хотя бы самую каплю? Почему я сейчас в таком положении, которого опасалась всю сознательную жизнь? Ведь тогда я планировала всё иначе… совсем иначе… Около часа я простояла вне этого мира, оперевшись спиной о мокрый ствол. Ничего не происходило. Возможно, это меня приводило даже в разочарование. Взглянув на царапину на руке, я вдруг резко и глубоко выдохнула. Ничего не происходило пять минут… десять… двадцать… Через полчаса полчаса я уже поняла, что не ухожу, потому что не хочу идти домой. Сложно вообще понять, чего я хочу. Видимо, ничего. Я пошла вглубь поля, далеко к горизонту, через холмы со скошенной пшеницей к деревне, что виднелась в километре ходьбы. Показывались первые одноэтажные домики, которые были окружены грядками и палисадниками и заборами. Перед самым крайним домом стоял неубранный стог. Обойдя стороной чей-то участок, я вышла на дорогу. Был полдень, тихий и безлюдный. Пыльная грунтовая дорога простиралась прямо. Её резкий изгиб влево меня заинтересовал, и я свернула. По началу всё было так же, ничего не менялось: мой путь оставался широким. Однако постепенно он сужался, деревьев становилось больше, домов — меньше. Вскоре то место, где шла я, нельзя уже было назвать деревней или поселением. Я была в лесу. И сказать честно, здесь ощущалось больше жизни. Пение птиц завораживало, пленяло всё внимание, увлекало за собой куда-то далеко. Стрекотание кузнечиков, шум ручья и шелест сотен тысяч листьев успокаивали, давали источник безмятежности моей душе. Я шла дальше по вытоптанной траве, петляющей среди ровных стволов деревьев и больших и малых булыжников, покрытых влажным мхом. Природа была моей колыбелью. Здесь я чувствовала себя «своей». После моих странствий, которые заняли некоторое время, я наткнулась на небольшой храм, который, вероятно, посещали жители деревни. Признаться, усталость взяла своё. Да и холод начинал пробираться всё глубже и глубже: мои ноги были мокрыми от ходьбы по влажной после дождя траве. Слишком сыро и стыло. Я решила зайти в него, чтобы как минимум высохнуть и, может быть, даже согреться. Внутри никого не было, хотя след недавнего пребывания человека остался: горящие благовония источали аромат вместе с прозрачным, едва уловимым дымом. У алтаря было много цветов — свежие. От сквозняка тонко и тихо звенел колокольчик. Я оглянулась — ни души. Как будто в этом мире совсем никого не было. Из окошка открывался вид на серо-зелёное лесное пространство. Свет в помещении был скудным, но ярче мне и не надо было. Следующие несколько минут я помню как в дымке. Помню только, что резко, неосознанно, совсем не запланировано из моих глаз хлынули слёзы. Я даже не подозревала, что хочу плакать, этот наплыв эмоций был внезапен для меня. Я даже не подозревала, что настолько загнана обстоятельствами, что, казалось бы, в гармонии смогу сама творить хаос. Не помню, что тогда я шептала и выкрикивала, но знаю, что слышала свой голос будто со стороны. Он звучал зло, обиженно и невероятно устало. Закрыв глаза руками, я села у стены, оперевшись на неё спиной. Почему я плакала? Этот вопрос прорезал порой тираду моих проклятий, но я его старалась скорее отбросить и продолжать рыдать с тем мастерством, на которое только я способна. Наконец-то слёзы закончились. К этой минуте уже стемнело. Подняв голову и посмотрев вокруг, я наконец-то поняла, что не одна здесь. В первую секунду осознания моё тело замерло, глаза широко раскрылись, я с немым не то страхом не то удивлением смотрела на человека, склонившего колени перед алтарём. Было очень темно, однако посетитель казался ещё более тёмным. И всё же мои глаза смогли выудить очертания и силуэты из густой ночной темноты. Маленькая, скорчившаяся в поклоне женщина, сомкнув ладони, о чём-то молилась. Она внезапно дёрнулась, её руки стали постепенно опускаться, а взгляд обратился ко мне. — Дитя, ты уже успокоилась, — сказала, судя по голосу, старушка. Она закряхтела в своих попытках встать прямо, что у неё сравнительно скоро вышло. — Я уже совсем распереживалась, но решила дать возможность выплакаться. Я долго молчала, наверно, до сих пор не оправившись от онемения. — Спасибо… за… понимание, — отрывисто последовал мой ответ со свойственным после истеричных слёз заиканием. Старушка протянула мне морщинистый и огрубевшие от сельских работ руки, помогая встать. — Извините, так неловко вышло… — Сказала я довольно быстро, лихорадочно вытирая последние слёзы с глаз. — Ничего страшного, дитя. Жизнь иногда ставит на колени, — её сухие губы изогнулись дужкой, высказывая понимание. — Меня зовут Езавель. Я живу в деревне неподалёку и присматриваю за этим храмом. — Приятно познакомиться. Я Харуно Сакура. Из Конохи. Её имя мне показалось странным, а в сочетании с её образом — говорящим. Езавель с её маленьким лицом, округлым выпирающим подбородком, широким разрезом глаз и до сих пор чёрными волосами (хотя возраст выдавала россыпь морщин) явно была не из этих мест. Однако об этом я не собиралась говорить. Вспомнив вдруг о времени и о своей дочери я в буквальном смысле ахнула. — Не беспокойся, я провожу. Нам, старикам, заняться всё равно нечем. — Я была ей очень благодарна. Не хотелось в темноте искать дорогу из леса. По дороге выяснилось, что я была права — Езавель приехала из северной страны (к своему стыду, название которой я сразу же забыла). Она многое рассказала. Слушая её, я всё больше и больше успокаивалась. Бабуля старалась вовлечь меня в разговор: она постоянно о чём-то меня расспрашивала. То о работе, то о Сараде, то о семье, то о друзьях… Без лишних подробностей и деталей уже через пять или десять минут она знала обо мне ни много ни мало несколько сухоньких фактов. О себе её старческое одиночество тоже сподвигло повествовать: — К нам мало кто приходит в гости, — с грустью поведала старушка, когда мы уже вышли в пределы деревни. Судя по её твёрдой поступи, она здесь не собиралась оставаться, а желала проводить меня дальше. — Только внуки и дети иногда. Летом. Но у меня нет ни детей, ни внуков. Мой муж погиб через два года после свадьбы. На войне… На севере тоже случаются войны, только о них почти никто и не слышит. Здесь своих войн хватает. Я две застала… — Она замолчала, как мне показалось, надолго. Может на минуту, или на две, или на целых пять. Я и не знала, что сказать, мне стало её очень жаль. Страшно было представить, что столько лет можно быть в полном одиночестве… Ещё ужасней становилось от мысли, что я повторю её судьбу… Моё тело покрылось мурашками. Стараясь уйти от такой плачевной мысли, я вспомнила Сараду и мне стало легче: я не останусь одна. Даже если Саске не объявится (а я верю, что объявится) со мной навсегда останется моя дочь. Только я вспомнила лицо моей малютки, как Езавель со вздохом продолжила: — С тех пор я почётная вдова. Иногда одиноко становится, тоскливо… А вот мой дом, — она махнула рукой на последний из домиков деревни, напротив которого высился округлый неубранный стог сена. Я сразу его заприметила. — Не волнуйся, я провожу тебя дальше, — заверила меня женщина и сделала глубокий кряхтящий вдох, какой обычно делают старики, когда им не хватает воздуха. — В такой деревушке заметно каждое новое лицо. Ты к нам ведь приходила уже? — Да, я читала возле того дерева, когда ваши убирали стога. Я кивнула в сторону клёна и растущей за ним рощи. Езавель прищурилась и утвердительно покивала головой. — Видела, видела… — Согласилась она. — И друга твоего видела. От таких слов, вогнавших меня в курьёзное замешательство, ноги мои окаменели и замедлили передвижение. Сначала я честно пробовала вспомнить, с кем сюда ходила, но разом очнулась: это место было лишь для меня и для моих книг, никого из моих друзей я сюда не приводила. Езавель, увидев или почувствовав мои потуги, начала его описывать: — Среднего роста такой, косматый, словно мой ровесник… — усмехнувшись, старушка объяснила: — это в наши-то времена, когда я малявкой бегала, все из знатных отращивали волосы. И твой как будто тоже из знатных. Чернявый, красивый… Крепкий такой… военный, наверно. Даже речь Езавель (особенно слово «военный») указывала в ней иностранку. Но даже это слово не могло меня смутить больше, чем весьма лестное описание Мадары. Я оторопела, но постаралась скорее вернуть самообладание. — Да… — тихо сказала я, радуясь, что не сошла с ума и мне всё это не причудилось, и одновременно огорчаясь. — Военный. — Умер недавно, видать. — С чего вы взяли? — живой интерес выдавался в моём голосе. — Впрочем… да… умер. Она не ответила, а тем временем мы становились всё ближе и ближе к заветной роще. От таких разговоров и моих собственных невысказанных догадок мне становилось жутко, но я не подавала вида. Мы вошли в рощу вдвоём, и она меня как верный спутник решилась перевести через последнее препятствие на пути к дому. — Спасибо вам большое. Вы очень сильно мне помогли. Даже не знаю, как бы я без вас вернулась в такую темень, — улыбнувшись поблагодарила я. — Спасибо. — Вновь сорвалось с моих губ от чистого сердца. — На здоровье, дитя моё. — Она взяла мою руку и, предвкушая расставание, тоскливо улыбнулась. — Приходи как-нибудь… Я буду очень рада. Приходи с дочерью, ей у меня понравится. Дом ты теперь знаешь. А я ведь всегда дома. Я пообещала, что приду. Она, довольная моим обещанием, кивнула, и мы стали расходиться. Нас разлучал десяток шагов, когда она крикнула вслед: — Будь осторожней! Я обернулась и увидела её серьёзное, немного даже суровое лицо. Возможно, суровость в этой ласковой старушке мне дорисовали темнота и воображение. Я присмотрелась к ней повнимательней, ища подтверждение догадкам. Одновременно в моей голове происходил анализ её слов. Почему-то это сразу было понято мной как предупреждение. Не прогадав, я кивнула, и старушка вновь прощально улыбнулась.