Тихий дом

      Сарада плакала днями и ночами.       — Ну что опять? — я старательно баюкала её, но всё без толку. Она никак не успокаивалась.       В последнее время она сама не своя: часто капризничает, ревёт так, что полквартала стоит на ушах. Я уже забыла, когда нормально спала. Шушукая и укачивая своё беспокойное дитя, меня угораздило пройти мимо зеркала. Я посмотрела на себя и ужаснулась. Может, дочь плачет, потому что её мать выглядит как… у меня даже сравнений нет. Я срочно постаралась перевести взгляд на что-либо другое, чтобы не расплакаться в унисон с Сарадой.       Кто бы знал, как я устала. Это даже не усталость. Это — нечеловеческое бессилье. Я хотела и хочу быть хорошей матерью, но с Сарадой это та ещё задача. Круглосуточные истерики выбивали остатки сил, втаптывали мои оголённые нервы в почву безразличия.       Я хотела быть хорошей матерью. Но однажды заметила, что мой слух больше режут её крики, словно я оглохла. Может, оно так и было. Вечером я странным образом впала в забытьё. Я не спала, я просто лежала не в силах встать. Будто сонный паралич во время бодрствования. Сколько я в бесчувствии лежала в постели уже не помню, но всё это время она рыдала, рыдала, рыдала… а я ничего не слышала. Тело словно прибили к мягкой кровати так же прочно, как гвозди прибивают крышку к гробу. На слабых ногах я поплелась к кроватке. Слава всем богам, она успокаивалась, и моё страшное изнеможённое лицо вопреки ожиданиям её не напугало. У меня не было сил взять её на руки. Рядом с кроваткой на тумбочке стояла маленькая музыкальная шкатулка: подарок дочурке от тёти Ино. Я обрушилась на стул, как пьяная, — падение было неминуемо, ноги утомленно подкашивались. Ватные руки нащупали зачем-то шкатулку. Моё подсознание хотело хоть каплю покоя. Я завела механизм и поставила подарок обратно. Заиграла нежная, спокойная мелодия. Странно, что на ум пришло такое точное сравнение играющей музыки с капелью в глубине пещеры. Психоаналитики точно нашли бы, как истолковать эту ассоциацию.       Протиснув руку сквозь балки бортика кроватки, я дотронулась пальцем до ладошки Сарады. Ещё красная от бесконечного рёва, она издавала звуки, но то были звуки усталости. Верный знак скорого сна. Мне бы он тоже не помешал.       Ткнувшись лбом в деревянный угол, я закрыла глаза. Растворённая в моём жидком сознании мелодия баюкала, погружала в сон.       ...как же я устала.       — Странно, ты у нас была спокойней, — мама нянчила внучку и одновременно хозяйничала у плиты. Сарада всё ещё отсыпалась от собственных слёз. Выжатая, как трёхнедельный лимон уже далеко не свежего жёлтого цвета, я сидела за столом с задранными на стул ступнями.       — Повезло вам.       Что ещё сказать? Мама бодро пританцовывала, стоя на месте и пробуя на соль дымящийся обед. Скривив недовольную рожицу, она осторожно уложила ложку на полотенце (клянусь, в этом доме все боятся разбудить Сараду) и потянулась за солонкой.       — Возьмёшь её? — если честно я уже не чаяла никаких надежд, — хотя бы на вечер?       — Прости, детка, сегодня вечером меня ждёт в гости Януши.       Я даже не знаю, кто это такой. Или такая. Что ж, попытаться стоило.       Когда мы пообедали, мама начала сборы к себе домой. Сарада проснулась, но вела себя спокойно и даже смеялась — приметив доброе расположение духа своей дочери, я не теряла бдительности. От смеха до слёз у детей даже шага делать не надо.       Стоя на пороге, мы обе махали моей маме и её бабушке на прощание. Точнее, я махала за двоих. Так уж в нашей семье заладилось: она за двоих плачет, а я — всё остальное. Я не хотела оставаться одной, тем более что ребёнок в кои-то веки был в настроении, а Езавель, между прочим, звала нас обеих в гости. Хороший день, чтобы воспользоваться приглашением, подумала я.       Снарядив в рюкзак всё необходимое для выхода «в свет» с ребёнком, я закрыла дверь на ключ и отправилась на свой страх и риск в деревушку. Дорога через лес заняла бы минут пятнадцать, однако материнское чутьё и здравый смысл (смешно звучит относительно меня) подсказывали, что идти туда стоит в крайнем случае. Выбор пал на нормальную дорогу в обход. Во-первых, лес сам по себе может испугать Сараду, во-вторых, времени эта дорога займёт, конечно, больше, но не критично, а в-третьих, я ещё не разобралась, что за аномалии происходят там на поле. До сих пор вспоминаю, как сон... Боги, ну неужели вы там всем небом посовещались и пришли к выводу, что мне без Мадары совсем скучно живётся?       Моя жизнь достаточно насыщена. Правда. Уберите Мадару куда-нибудь.       Езавель была очень рада нас видеть. Очень! Мне стало неловко, но приятно. И хоть старушка не умела особо обращаться с детьми, тем более с такими крошечными, но всё же охотно улюлюкала и игралась с ней. Езавель сумела выудить из Сары несколько улыбок — это уже показатель. Не день, а дар небес. Идём на рекорд.       Мы с Езавель много говорили обо всём подряд. О жизни и житейских делах. День плавно перетекал в вечер, а я и не замечала. Мне было так легко и хорошо. Речь вытекала потоком, я от души выговаривала всё, что скопилось, а скопилось в душе достаточно. Главное — Езавель понимала меня. Мы были на одной волне, а это было бесценно.       Раз уж пошли откровения, подумала я, то... Из окна на кухне как раз открывалось поле. Будет здорово, если старушка не подумает, что я чокнутая. Наша беседа как раз закрыла одну тему и была готова развить другую.       — Я тут решила готовиться заранее. Узнаю всякие легенды, чтобы потом было с чем укладывать Сараду. Знаете что-нибудь?       Да у меня талант начинать издалека. Лицо Езавель торжественно просияло — добрый знак.       — Конечно!       — Что-нибудь... с призраками и... лесом, — я старалась как можно чётче обозначить свою легкомысленную заинтересованность. — Я люблю такое. Думаю, ей тоже понравится.       Езавель хитро на меня посмотрела, но крепко задумалась.       Она рассказывала об одухотворённых деревьях — кодама, но это было не то. О призраках женщин — тоже не то. Даже вспоминала Горё из моих детских книжек. Я уже подумала, что уйду ни с чем.       — Ещё знаю о бегущем.       Звучало просто и по существу. Байка явно не из этих мест.       Я навострила уши и затаилась. Прямо как в детстве. Большой ребёнок, который уже родил своего ребёнка.       История брала свои истоки с некого правителя в некой стране в незапамятные времена — по всем канонам городских легенд. Правитель был жестокий, бесчувственный, жадный до чужой крови. Он упивался безнаказанностью и творил поистине страшное, делая всё со смехом и улыбкой, играючи. Его глаза, не моргая, смотрели, как сдирали с ещё живых кожу. Его уши внимали стонами тех, кто по его приказу в муках умирал. Он устраивал пиры ночью, веселился на них, а вместо светильников зажигал людей. Его жестокость была безграничной. Но его тело было человеческим и знало свой отмеренный срок. Однажды оно состарилось, а когда сердце изверга остановилось, все выдохнули с облегчением и радостью. Тело правителя умерло, но не его чудовищная душа. Боги неба и подземелья собрались, чтобы решать его судьбу. Он настолько разгневал их всех, что те долго не могли решить, какой загробной участи он достоин. Тогда припомнили всю его жизнь и захотели с ним играть в те же игры, которыми правитель забавлялся до смерти. Из подземелья призвали Гончих — тёмных духов, что должны были охотиться за правителем, и, если поймают, то подвергать его тем же испытаниям: жечь, рвать на части душу, как он рвал чужие тела, топить, кормить битым стеклом и поить расплавленным оловом. Он умолял о пощаде, но зря. Его просьб никто не слышал. Тогда оставалось только одно — бежать сломя голову, прятаться, спасаться от мук, которыми он сам когда-то орудовал. И он побежал. А Гончие догоняли.       — Да уж. Эту историю я приберегу, пока ей не исполнится хотя бы десять.       Нет, однозначно больше.       Езавель засмеялась:       — Это всего лишь легенда.       Я вдруг представила себя на месте правителя:       — Думаю, бессмысленно бегать от духов. Особенно от Гончих — весьма говорящее название.       — На то и расчёт, — глаза старушки вновь хитро блеснули, — там, где я родилась, о Гончих много преданий. Я не сразу о них вспомнила, ведь ты просила про призраков и лес.       — Да, но это... то что надо. Даже без леса.       — Между прочим, лес тоже касается этих преданий. Только не так явно. Гончие не выходят на открытое пространство, предпочитают просторам лес, — я не на шутку напряглась. — Они не любят человеческих глаз и вообще людей, хотя вреда не причиняют. Тут уж скорее наоборот.       — То есть как — наоборот?       — Гончие рождены в подземелье. На то они и тёмные духи, что не переносят света.       — Причём же здесь люди?       Я уже знала ответ.       — Человеческие души светятся. Мы-то этот свет не видим, а духи и умершие его сразу примечают. У кого сердечко почище — та душа горит поярче. И наоборот.       Час от часу нелегче. Ну и каким богам мне молиться?       Уже темнело. Мы поболтали ещё немного о вещах поспокойней, тревожный вихрь в голове из разного рода мыслей смог кое-как улечься. Хотя... всё ещё не верилось. Пора было собираться. Езавель, поглядев на сумерки из окна, предложила остаться на ночь, но тут уж я наотрез отказалась: Сара в любой момент может задать жару своими криками, а тревожить покой чужого человека, тем более такого хорошего, мне точно не хотелось. Она пыталась настоять, но я была непреклонна, тогда Езавель взяла с меня обещание прийти ещё в ближайшее время. Я согласилась.       Возвращаясь обратно той же дорогой, я старалась не думать ни о чём потустороннем. Но для моего разума этот запретный плод оказался сладок, поэтому раз за разом я накладывала историю Езавель поверх собственной и находила очевидные сходства. Как две капли воды. После этой легенды всё поделилось на чёрное и белое: либо я принимаю всё как есть, либо иду лечить голову. Естественно, я выбрала второе. Ей богу, мне проще принять своё сумасшествие, чем реальность происходящего. Если Гончие действительно существуют, то во что ещё мне верить? Во всю мифологию человечества сразу или привередливо копаться в каждой байке? Даже если начну копаться, то всё равно сойду с ума, так что всё неизбежно сводится к одному — завтра же иду к Цунаде.       Пока я обдумывала свои планы на грядущий день, чутьё подсказало, что уж слишком долго я иду прямо. Где-то здесь должен быть поворот... или я его успешно проворонила.       Сарада заёрзала на руках:       — Ну, тише, — я тут же спохватилась и запружинила. Раз в столетие её это успокаивало. Однако это было не то столетие. — Наша прогулка из-за твоей зеваки-мамы станет чуть дольше.       Нам кое-как удалось достичь компромисса. Сарада затихла на моих руках, но это ненадолго: она устала и с минуты на минуты будет слёзно требовать уложить её в кроватку. Видимо, мои руки для неё недостаточно мягкие. Привереда.       Я пошла обратно. Чтобы было повеселей, я болтала с дочерью: она смотрела на меня своими чёрными глазками, ничегошеньки не понимала, но с интересом следила за моим эмоциональным лицом, как за дребезжащей погремушкой. Одновременно я стала замечать, что идём мы слишком долго. Я проходила мимо приметных деревьев, оврагов, а потом... снова эти же деревья и овраги. Всё вдруг смешалось, стало похожим, а дорога всё не кончалась. Я резко прервала свой улюлюкающий монолог и тут же застопорилась. Голова вертелась влево и вправо, я пыталась понять, где нахожусь сейчас. Полная сомнений я продолжила шагать обратно к дому Езавель. Шаги были шире, ногами двигала быстрее. Недобег-переходьба. И тут уж точно стало ясно: даже если я побегу, это ни к чему не приведёт.       Сразу же обрушилось чувство потерянности, но не обычное, а с примесью... я даже не могла эту примесь назвать. Всё было похоже на сон, в котором бег бесполезен, только тут всё шло дальше — идти тоже было бесполезно. Я панически вертела головой, как вдруг всё окончательно сбилось: откуда я пришла? Куда я направлялась? В какой стороне дом? Про поворот я даже не вспоминала. Я пропала, из ориентиров остались бесполезные «верх» и «низ». Волнение заставило колотиться сердце. Сарада увидела моё перекошенное страхом лицо и заплакала. Я пыталась её успокоить, но для начала надо было успокоиться самой. А я не могла. Сколько бы ни пыталась, а внутри всё только громче кричало: ты пропала.       Дорога вдруг стала длинней, будто уходила с обоих своих концов в бесконечность: такую пугающую. Я снова оказалось у её всепожирающей пасти. Она меня целиком проглатывала. В глазах всё расплывалось, колени сгибались. Тут надо бы кричать о помощи, но кто меня услышит? Мир стал сломанной матрицей: всё пространство обрезалось, оставив огрызком кусок чёртовой дороги. Я словно была единственным человеком во всей вселенной. Совсем одна.       Сколько я так простояла с плачущим ребёнком в руках — не знаю. Страшно представить, сколько бы ещё это продолжалось, если бы не вырывающий из плена страха птичий крик. Мои растерянные глаза панически вычленили сокола в ветвях леса на обочине — он принадлежал Мадаре. Я подумала об этом в первую очередь. Птица была в метрах десяти, не очень высоко. Он смотрел на меня взглядом слишком заинтересованным для обычного животного. По крайней мере, хищники такого размера не должны меня рассматривать с неугасающим любопытством. Впрочем, тогда было всё равно. Я хотела выбраться отсюда любой ценой, хотела прийти, наконец, домой, захлопнуть дверь и запереть её на дюжину замков. Переждать ночь, а затем — бегом к Цунаде. Это становится невыносимым.       Птица крикнула вновь и перепрыгнула на другую ветку вглубь леса. Я всмотрелась в его тёмные дебри и задумалась. Однако птица повторила то же самое, удаляясь от дороги, и с уверенностью в лучшее звала меня за собой. Точнее, в лучшее хотелось верить мне. Она просто кричала и удалялась.       Меня не пугали люди, что могли прятаться в лесу — с ними я разберусь даже с ребёнком на руках. Да и всё внутри откуда-то знало, что людей нет. Совсем нет. Нигде. Меня пугало это и всё остальное.       И всё же я пошла. На дороге было темно, а в сумеречном лесу ещё темнее. Но я шла, пробиралась, не всматриваясь по сторонам. Я лишь внимала соколиному зову и старалась держать своё подсознание в ежовых рукавицах, чтобы не услышать за спиной несуществующий хруст сухих ветвей под чьими-то несуществующими ногами. Этого мне ещё не хватало. С неописуемым счастьем я приметила свет и конец леса. Напоследок чуть ли не запуталась в собственных ногах, но вылетела из чащи пробкой. Даже взяла перерыв, чтобы перевести дыхание.       Но дыхание снова спёрло. Я оказалась на проклятом поле и видела не так далеко клён, а позади него — снова чащу. Так хотелось обречённо взреветь, но я боялась этим ещё больше напугать Сараду. Она всё ещё плакала.       — Всё в порядке, — сказала я и сама не поверила. — Скоро будем дома.       Я горячо поцеловала её в пухлую щёку, взмокшую от потока солёных слёз и крепче обняла.       Делать было нечего. Сокол запорхал в известную сторону и сел на клён. Там никого не было. Точнее, не было Мадары. Подойдя к чаще на той стороне, я поняла, что она не пустует. Я в ужасе заглянула в её разъедающую тьму. Боже! Неужели там, откуда я пришла, было так же? Я не знаю. Честно, не помню. Паника вытрясла эти детали из памяти, страх покрыл пеленой глаза. Но тут уж пелена некстати спала. Я посмотрела на ужас, а он — на меня. Неужели это всё происходит на самом деле? Почему всё так правдоподобно? От отчаяния горло сжал спазм.       Я повернулась назад, но вовремя представила, что ждёт меня там: вернуться на дорогу значило угодить в бесконечную петлю. Если я вообще выйду к дороге со всей чертовщиной, что здесь происходит! Что страшней: блуждать в бесконечной путанице или войти во тьму, беспокоя её обитателей? Чего я боюсь больше?       Я пыталась собрать все нити воедино. Если всё это правда. Если бегущий — это и есть Мадара. Если Гончие действительно скрываются в темноте рощи. Тогда их можно не опасаться. Наверно. Я с содроганием присматривалась в темноту, пыталась заставить себя этого не делать, но не получалось. Плюнув на всё, я кинулась в объятья леса.       Я шла и смотрела только под ноги в пыльную протоптанную тропу. Я шла и слушала лишь плач Сарады. Но неведомые порывы властно побуждали поднять глаза, навострить слух, оборачиваться к каждому шороху — инстинкт самосохранения. Единожды я была не в силах ему противостоять. Я живо чувствовала чей-то взгляд в свою спину: вещественный, целенаправленный. Резкий оборот назад — и я увидела кто. Уже на приличном расстоянии виднелся клён. Подле него — силуэт. Оттуда же послышался уже выученный мной соколиный крик.       Там стоял Мадара. Я знала это. Он смотрел мне в спину. Это тоже было ясно. Но я больше не могла уже тут оставаться, возвращаться — это точно безумие, диагноз моей психике.       Повернувшись, я продолжила свой путь.       Домой, домой, домой...       Я никогда не чувствовала такого облегчения, захлопывая входную дверь изнутри. На дворе уже к тому времени стояла полночь.