Тихий дом

      Цунаде я рассказала не всё по понятным причинам. Одно дело самой признаваться, что с головой не порядок, другое — услышать это от кого-то стороннего, а прежде — увидеть взгляд, с каким обычно смотрят на психопатов. Рассказы о Мадаре могли бы заставить Цунаде так на меня посмотреть.       Она была дома. За окном лил дождь, поэтому все сидели под своими крышами, кроме неугомонной меня. Я оставила Сару на маму, но долго она сидеть с ней не может, потому пришлось сломя голову нестись к своей учительнице буквально на пару минут.       Цунаде упиралась. Когда ты сам осторожно признаёшься в сумасшествии, окружающим тебя людям свойственно не воспринимать это всерьёз. Все привыкли, что умалишенные прячутся и бесконечно вторят о своей нормальности.       — Ты же молодая мама, — Цунаде сказала, словно напоминала. — Так случается в первые месяцы после родов. Жуткий недосып, усталость, злость, оттого что что-то не получается… Это нормально.       — Это — да, — согласилась я, — ненормально, что дорога расплывается. Что я теряюсь в трёх соснах. Да и потом… — я не могла определиться, стоит ли говорить о чём-то более вещественном. Цунаде слушала и ждала, когда я окончу. — Клянусь, что-то не так. Не просто недосып, хотя он тоже. Я не всегда слышу, как Сарада плачет. Однажды я очнулась, когда в дверь ломились соседи.       Боже, я вспоминаю этот случай с вздыбленными на затылке волосами. Моя дочь ревела, а я лежала в одной комнате с ней и не слышала. В отличие от моих соседей. Они вызвали патрулирующих шиноби, которые сначала настойчиво стучались (этого я тоже не слышала), затем упорно ломились, а после просто-напросто выломали дверь. Я их не осуждаю. Скорее, благодарна. Но столько стыда, сколько я испытала, объясняя хранителям порядка ситуацию, в моей жизни не было никогда.       — Мда… Это и есть пагубное действие усталости. Мозг старается отстраниться от навалившихся проблем, поэтому глушит сигналы от височных долей.       Из уст Цунаде всё всегда звучит обоснованно.       — Но… да, но… — и не поспоришь ведь, — вчера я заблудилась. Я не понимаю, что там произошло, но я видела всё не так, как обычно. Будто я попала в бесконечную петлю…       Эта часть моей проблемы её обеспокоила больше прочих.       — Я не хочу этого говорить, — осторожно продолжила я, — но, кажется, у меня галлюцинации.       Цунаде в мятежной задумчивости застучала пальцами о столешницу. Она думала, что услышала нечто тревожное, однако что-то действительно тревожное прозвучало, если бы я упомянула Мадару. Сейчас же был лишь детский лепет. Она встала из-за стола и подошла к шкафчику, что был заперт на хлипкий дешёвый замок, и открыла его таким же дешёвым ключом.       — Вот, — Цунаде быстро завершила поиски и протянула мне тёмный пузырёк с шуршащими внутри таблетками. — Грудью кормишь?       — Нет.       — Хорошо.       Проблемы окружали моё материнство невидимым ореолом. Кормить Сараду своим молоком — несбыточная мечта. Приходится травить ребёнка смесями.       Цунаде объяснила, как это принимать. Две таблетки на ночь не слишком меня обременят. Лишь бы это всё прекратилось.       — Здесь целый шквал побочек, — сразу же предупредила она. — Если что можем, конечно, подыскать другие лекарство, но эти вроде ничего. Коллеги хвалят.       Я не стала выпытывать о побочных эффектах, они у большинства препаратов одинаковые: головные боли, тошнота, крапивница… Мы с Цунаде сошлись, что потенциальной пользы в них больше, чем рисков.       На прощание она спрашивала о моей жизни. Когда меня о подобном спрашивают, всегда теряюсь, не зная, что сказать. Рассказала ей о моей новой престарелой подружке из соседней деревни — Цунаде оценила подход к выбору друзей. Глянув на часы, я поняла, что пора бежать обратно. Мы попрощались.

***

      Началась моя «любимая» серая рутина. Мама разъезжала по городам на разные курсы по какой-то бессмыслице. Вроде «Забытое искусство жить, когда тебе за сорок» и иже с ними. Она была в той чудесной поре, в какой я мечтала оказаться. В сорок с небольшим собственные дети уже взрослые, самостоятельные, а внуки — это приятная сладость на выходные. Карьера есть, гнездо свито, остаётся только углубиться в своей собственный внутренний дзэн и расширять космос внутреннего мира. Смешно — я в одно предложение вместила все самые любимые слова моей юной душой мамаши. Её саморазвитие доходит до крайности. Я могу понять желание пожить для себя — я, честно, уважаю его (потому что ужасно хочу заниматься тем же). Но, чёрт. Почему именно сейчас? Корабль моей жизни стремительно метит налететь на скалы. И до сих пор меня раздирают две крайности: эгоистка либо я, либо моя мать.       Этим вечером пришёл папа. Его занятость я, надо признать, оправдываю с большей охотой. Коноха день изо дня растёт и вширь, и вдаль, и в высоту. Он у меня строитель с золотыми руками, без него если всё не разрушится, то точно станет возводиться медленней. И хотя под его началом, как грибы, росли впечатляющие высотки, когда он брал в руки Сару, они у него начинали трястись: он редко держал что-то настолько маленькое и хрупкое. Умилительное зрелище. Папа наконец-то починил многострадальную выломанную дверь. Я снова могла запираться и чувствовать себя в безопасности в своём маленьком двухэтажном мирке.       Дни шли своим чередом. Однажды в дверь постучались. Родители не стучатся — у них дубликаты ключей. После того случая с вломившимися в мой дом шиноби, я даже проверила свою малышку: она спала. Мне стало любопытно, кто же там хочет меня видеть.       Я открыла дверь. На пороге с сияющим лицом стояла моя нежданная негаданная Ино — самый настоящий сюрприз. Мы кинулись друг другу на шею, чуть ли не стали визжать от радости встречи, но будучи двумя умудрёнными кое-каким опытом мамашами не стали наводить шум.       — Спит? — тут же с порога спросила Ино.       — Ага.       Мы вновь обнялись. Наша с ней разлука длилась около двух месяцев.       — Пойдём, — на пониженных тонах я пригласила её зайти. Ино совершила какой-то странный манёвр вместо трёх шагов напрямую.       — У тебя есть кошка? — вдруг спросила она.       Я не поняла, к чему вопрос, пока не посмотрела в сторону кивка Ино. На ступеньках к входной двери лежала дохлая мышь.       — Боже, нет.       — Обычно домашние коты «делятся» добычей с хозяином. Вот я и подумала…       — Я потом уберу.       С отвращением насупив нос, я пропустила вперёд Ино и зашла внутрь сама.       Ино не ходила в гости с пустыми руками, поэтому мы поставили кипятиться чайник и на цыпочках поднялись в спальню на втором этаже, чтобы, затаив дыхание, Ино налюбовалась «на свою булочку», как она звала Сараду. Пока они ворковали (Ино ворковала, а дочь сопела), я случайно набрела глазами на тёмно-синий альбом с нашими совместными фото. Его мы забрали с собой, когда интуиция подсказала, что совсем скоро чайник должен закипеть.       В последнее время я всё чаще встречаю друзей и родных — не может не радовать. С Ино разговор не смел даже на секунду прерваться. Она мне рассказывала обо всех «наших», о том, как они, где они, с кем и как. Я вновь почувствовала себя в центре русла, в котором раньше плыла в первых рядах. Я вспомнила о своей жизни лет пять тому назад: как мы ежедневно чему-то учились, куда-то летели, забыв о себе, спасали Саске и мир. А теперь? Теперь я снимаю свисток с чайника, чтобы во время кипения не дай бог не разбудить Сараду. Теперь я — повелитель детских пелёнок и распашонок. Вряд ли войду в топ золотых мамочек, ведь из моих далеко не золотых рук валится всё на свете. Мало того — я обречена на бессрочное ожидание возвращения Саске.       — О нём что-нибудь слышно? — весьма к месту полюбопытствовала подруга.       — Меня это начинает пугать, — честно призналась я и покачала отрицательно головой. — В последний раз мы виделись почти год назад. И с тех пор — тишина.       — Ты ему писала?       Я даже прыснула.       — Какое ещё писала, Ино? Куда? На место постоянной прописки или временной регистрации?       — Не подумала.       Чай дымился в наших руках. Темнело.       — А Наруто? — немного погодя опомнилась она. — Он что-то говорит?       — Говорит, что ничего не знает.       — А Какаши-сенсей?       — Та же история…       Мы как-то синхронно сникли. Вдруг на втором этаже я услышала то, от чего всё внутри меня дрогнуло: Сарада плакала. Мы отправились её успокаивать, но, к несчастью, Ино стала свидетельницей именно той истерики, которую уже не предотвратить даже в четыре материнские руки. Мы, правда, спустили на неё все свои таланты. Но их оказалось мало…       С Ино мы кое-как распрощались. Я пружинила с Сарой на руках, пока она обувалась у выхода. Под конец она чмокнула нас с дочерью в щёки и открыла дверь. Было около восьми вечера. На улице горели фонари:       — Кто-то из местных котов явно заискивает с тобой, — хихикнула Ино.       — Боже, да какой ещё кот? — взмолилась я, — мне только кота в этой жизни не хватало.       Ино красноречиво разинула глаза на ступеньки. На них, как на жертвенном алтаре, уже лежали две маленьких тушки.       — Вот же… — зло начала я и, когда Сара набрала в лёгкие воздуха для нового залпа крика, решила фразу не заканчивать: — ш-ш-ш.       — Ладно, до скорой встречи, — сойдя со ступеней, она помахала мне рукой.       — Приходи почаще.       Я поскорей нырнула в дом, иначе улица соберётся намного быстрее, чтобы проверить, всё ли у нас хорошо.       Всю ночь она не спала. Спала, но с переменным успехом. Я так же. Усталость одолела Сараду только к четырём утра, а я к этому времени просто свалилась с ног. Уложив её в кроватку, я мёртвым телом обрушилась на свою кровать рядом. В окнах светлело, а моя дурная уставшая голова гудела и болела после таких симфоний. Было тихо. Необычно тихо. В доме так всегда после её рёва. Я даже переборола себя, чтобы встать и приоткрыть окно: на улице осторожный ветер шуршал в листьях. Отдышавшись, я побрела в постель, чтобы спать пока есть возможность. На прикроватной тумбе в глаза попался пузырёк с лекарством и стакан с тремя каплями воды. Я переоценила свои силы, когда думала, что две таблетки на ночь не пропадут в моём графике. Ладно. Четырьмя часами раньше или позже — это же не смертельно?       На часах было полвосьмого утра, когда я открыла глаза. Зачем их открыла — без понятия. Сарада спала, я в этом раза три убеждалась, чтобы не грызли сомнения: а вдруг просто не услышала? Когда я моргала болели глаза от столь раннего пробуждения. Тусклый свет пасмурного утра их не жалея резал, поэтому пришлось задёрнуть занавески, а потом вновь нырнуть под одеяло. Блаженный покой длился недолго. Я не могла заснуть. Хоть на одном боку, хоть на другом. Невероятно, но я сдалась и забросила неуклюжие попытки проспаться довольно скоро. Стащив с себя одеяло, я словно вьючное животное поплелась на кухню, чтобы поставить чайник, а затем в ванную.       Боже. Почему я так отвратительно выгляжу? И зачем я задаю такие глупые риторические вопросы?       В холодильнике прокисло молоко и заодно мышь повесилась. Забавно. В холодильнике они вешаются, на ступеньках лежат дохленькие ничком. Не дом, а мышиный храм. Вспомнив о своих «дарах» на улице, я накинула халат, чтоб уж совсем прохожих не шокировать, и, пока готовился вскипеть чайник, решила разобраться с дичью.       Я думала, меня взбодрит свежий воздух снаружи. Но ошиблась. Снаряжённая совком и полиэтиленовыми пакетами, я открыла входную дверь и непроизвольно дрогнула: рядом с моими мышами лежал извалявшийся в грязи тощий труп кота — скорее всего, бездомного. Я оторопела и не знала уже, о чём думать. Мысли одна наперебой другой лезли в голову, но в первые секунды во главе угла стояла злоба: что за чёрт! На мне дом, дочь, добыча продуктов, завтрак и миллионы дел. И мне теперь всё послать в известное место и разгребать это импровизированное кладбище?       Только когда я действительно его разгребла с зубным скрежетом, когда зашла в дом, локтями выключила камфорку с чайником и пошла вымывать трупную гниль, которая будто сквозь пакеты прилипла к рукам, я начала размышлять чуть более здраво. Мыши — это ещё ладно. Ино уже за меня придумала им объяснение, которое с хрустом треснуло с появлением мёртвого кота. Как? А главное — кто? А ещё главнее — зачем? Бродячие псы? Бред. А кроме них, никто на ум и не приходил. Была ещё идея о животных самоубийцах, но совсем надо быть поехавшим, чтобы думать об этом всерьёз.       Чайник вскипел и я вместе с ним.       Следующая вразумительная догадка — соседи, которых мы с Сарадой знатно заколебали. Если честно, я не могла подумать о ком-то конкретно: ну кому мы смогли так насолить, что в ход пошли такие «посылки»? Однако если такие особи нашлись, то я из-под земли их достану и закачу скандал знатный. Достану из помойки этого многострадального кота и прямо в лицо им его брошу. Будут знать.       На часах восемь. В моей чашке было три ложки кофе с горкой без сахара и молока. Я была злой и невыспавшейся. Надо срочно бежать в магазин, иначе мне грозит голодная смерть. Думаю, я смогу сделать всё быстро. Сарада не успеет проснуться.       На обратной дороге мне встретилась моя соседка. Женщина лет тридцати. Она шла на работу и радостно мне улыбнулась при встрече: слишком радушно. Обладатели таких улыбок бродячих кошек не убивают. Мы разговорились, я мимолётно поведала ей о своём «добром» утре. Она побелела и испугалась. Я и забыла, что обычно людей пугает мертвечина на пороге. Меня таким не проймёшь. Уже.       Она ничего об этом не знала и клялась, что никто бы не посмел этого сделать со мной. Если честно, о своём положении в обществе я как-то успела позабыть. Всё же я ученица Пятой и Шестого. А ещё лучший друг Седьмого, который когда-то в совсем ближайшем будущем им станет. В общем, дорогу мне переходить подобными способами не стоило.       Мы расстались. Соседка, попрощавшись, упорхала на работу. Я осмотрелась кругом: улица, мой дом, чужие дома… В небе беззвучно пролетела птица. Быстрая, ловкая, будто наученная. Я всмотрелась и мельком увидела соколиные черты. Сокол. В пределах Конохи. Он пикировал на крышу моего дома беззвучно. Я привыкла, что уже знакомая мне птица постоянно, завидев меня, начинает издавать какие-то звуки. Но этот молчал. Меня обуревали сомнения: совпадение или нет?       Я вошла дом и только потом задумалась: а ведь сокол мог принести мне на порог и мышей, и кота…       Чёрт это все дери.       Глупая птица терроризировала меня с неделю. У неё наконец-то прорезался голос: завидев меня, она кричала и, как раньше, звала куда-то. Надо было признать, что не такая уж она и глупая. Я даже не заметила, как стала ему отвечать и ругаться в ответ, словно все мои слова понимались ею без сомнений.       В очередной раз я шла из магазина. На пороге у меня привычно лежали мыши. Охотник сидел на земле рядышком и его нисколько не пугало, что я стояла в шаге от него.       — Ну, хватит уже, — взмолилась я. Птица выгнула шею и испытующе на меня посмотрела своим широким глазом. К горлу подступила тошнота. — Правда, это уже перебор.       Сокол заверещал, но не так громко, как мог бы. Он отпрыгнул в сторону и снова позвал за собой.       — Я никуда не пойду.       Снова крик, но уже с претензией.       — Не-е-ет. Даже не уговаривай.       Это были мои последние слова, перед тем как показательно хлопнуть дверью, заранее скрывшись за ней.       Я знала, кто меня зовёт. Я знала куда. Не понимала только зачем и знает ли моя шизофрения, что я принимаю от неё лекарства? Видимо, ей было глубоко всё равно.       Переломным моментом стал надрывный плач Сарады: немного отличный от того, что был ранее. Словно её что-то очень сильно напугало. Я бегом поднялась на второй этаж и на мгновение вросла в пол: на бортике кроватке сидела с наглым видом птица. Она махала своими крыльями и смотрела на меня. Ей богу, я готова была выпотрошить её на месте. Это переходило все черты. Кое-как я согнала сокола от кроватки: птица не боялась моей резкости. Чуть позже я поняла, как он сюда попал. Без преувеличений, это меня поразило: птица сама открыла окно.       Когда мама удосужилась нас с Сарадой навестить, я решила, что пора с этим всем что-то решать. Пока у неё не улетучился запал заботливой бабушки, я отпросилась на полчасика проветриться. Получив вольную, я в сопровождении непреклонного сокола помчалась на зов.       В чистое необозримое поле я вынырнула, как в океан пустоты. Кто знает, может, он случайно выплеснулся прямиком из моей души, где было так же тихо, как здесь. Я зажмурилась с глупой надеждой: проснуться у клёна в тот августовский вечер. Чтобы всё, что казалось сном, им на самом деле и было. Может, тогда бы мне стало легче. Или нет. Я распахнула веки и обернулась, чтобы встретиться с мазутным отблеском бесчувственных глаз. Они приветствовали меня могильным холодом.       Мы молча стояли в оглушающей тишине, которую мы оба знали, и она знала нас. От кого-то больше, от кого-то меньше, но от обоих смердело безысходностью, которой пропахли наши мысли и одежда. Мы были такими разными, подумала я, и вдруг стали как будто отражением друг друга: всматриваясь в его измотанное лицо, я видела своё, ничуть не лучше, если не хуже. Он взаимно смотрел на меня, но оценивал не так очевидно.       — Если эта птица ещё хоть раз приблизится к моей дочери, я верну тебе её голову.       Угроза получилась вялой, Мадара глухо усмехнулся:       — Где твоя благодарность? — спросил он, чуть вздёрнув язвительно бровью, — эта птица тебя вывела однажды домой.       Его правда.       — У меня есть выгодное предложение.       — Выгодное для кого? — сразу же уточнила я и вгляделась в его молчаливое лицо: ни одна черта в нём ни злилась, ни радовалась, ни плакала — ничего. Только дьявольский расчёт, где формулы недосягаемо прятались в его голове.       — Для тебя и меня.       Я не верила. Да и кто бы поверил? Язык Мадары — жало. Слова — гремучий яд. Даже смертельные укусы змей оставляют шанс на спасения, но не он. Противоядие придётся искать в преисподней, да ведь и там не найдёшь по той простой причине, что его нет.       — У меня тоже есть предложение, — я пошла на опережение, — оставь меня в покое.       — Оставлю, — его скулы приняли более явные очертания.       — Что ты хочешь?       Вопрос поднял меня в невесомость и водрузил на тонкое лезвие, заставив вытянуть руки с единственной целью: не сорваться в пропасть. Когда я задала его, в сознании мельком явилась тень сомнений: а что, если действительно исчезнет? Сомневаюсь, что у мёртвого запросы велики, да и что может пойти не так, если в своих тисках его держат духи? Сомнение предательски выступило на моём лице, выдавая все потаённые мысли. Мадара сразу же их уловил. От него сложно что-либо скрывать.       — Проведи меня через лес.       Он кивнул на рощу, через которую я сюда пришла. Мадара сказал четыре слова, но ей богу их следовало анализировать не один день.       — Зачем тебе переходить именно через него?       — Здесь всё окружено лесом, — сообщил Мадара. — Но здесь он не такой широкий.       Казалось, всё просто. Я озадаченно огляделась. Его сухие, избавленные от всякой воды слова оставались неприступны, сколько бы я не пыталась прорвать их оборону, чтобы добраться до сути. Хоть убей, но так просто в этой жизни ничего не бывает.       — Я не собираюсь тебе помогать.       — Уверена?       Он спросил об этом так, что я вдруг всерьёз задумалась. Яда в нём столько же, сколько змеиной хитрости.       — Чёрт! — не выдержала я. — Просто исчезни.       Мадара чувствовал, что стержень во мне становится мягче, оттого моё «нет» гулко разбилось у его ног на осколочный мусор. Я была в замешательстве. Но тушеваться перед Мадарой — это даже хуже, чем перед ним пресмыкаться. Я посмотрела ему прямо в глаза и тут же об этом пожалела: его уверенность и решимость стали для меня паучьей сетью, в которую меня угораздило влететь. Он что-то знал. Что-то, что способно заставить меня передумать. И только от этой мысли стало дурно.       Сделав шаг навстречу, он окончательно убедился в моей безоружности:       — Я могу помочь, — властные слова Мадары отуманивали разум. Прельщали вопреки моему желанию быть прельщённой.       — Чем же? — оставалось лишь картинно усомниться.       Он плавно приблизился. Я и не заметила, как вместо положенных пяти шагов нас разделяли уже два.       — Как тебе живётся? Наверно, сложно растить дочь в одиночку, да? — он нахмурился, словно действительно не знал ответа. Заглянув в его едкие глаза, я увидела: ещё как знал.       — Хочешь податься в отчимы?       Мадара в ответ на мои язвы растянул рот в усмешке:       — Я бы с радостью, — солгал он, — но у меня была идея получше. Например, я бы мог найти пропащего отца, если бы ты вывела меня отсюда.       Всё это начинало приобретать чернокнижные черты, словно я уже заключала сделку с самим дьяволом. Я отвела взгляд в сторону.       Невероятно сложно вновь поднять глаза и бросить в него равнодушное «нет». Я пять минут назад вляпалась в липкую паутину, а теперь вокруг меня уже был белый кокон. Смешно. Смешно от себя же. Я знала, что говорю с человеком, который ни одну сотню лет угадывал в людях слабину и нещадно целился именно в неё. Это для меня была не тайна, но я продолжала наивно думать, что со мной не произойдёт того же. Кто знает, чем бы это всё кончилось. Нас вовремя отвлёк хруст сломанной хворостины: тот самый звук, которого я опасалась, продираясь сквозь дебри чёрного леса. Мы оба обернулись к роще и не прогадали. Меня обдало волной жара. Сердце замерло, а затем изо всех сил заколотилось.       Мы были уже здесь не одни.       Оно выбралось из леса осторожно и крадучись, пробуя совладать с открытым раздольем, и замерло. Гончий привыкал к свету. Под чёрным капюшоном его изорванного балахона не было видно лица, хотя казалось, что он смотрит прямо на нас и хуже того — на меня. Тьма в нём клубилась и вытекала через рукава и капюшон жидким чёрным туманом. Я смотрела на него с беспомощностью уже пойманной жертвы. Смотрела и не понимала, что он сделает и как скоро он это сделает.       От него веяло влажной землёй, что никогда не видела света. Он будто вышел к нам не из леса, а из чьих-то ночных кошмаров. Нет, не так. Гончий будто тянул нас в тот самый кошмарный сон. Из моего сознания стремительно ускользала нить, связывающая меня с реальностью.       Одно я понимала трезво: надо уходить. Медленно, без лишних движений. Я опустила глаза вниз, чтобы не раздражать его своим человеческим вниманием, а затем сделала широкий шаг в сторону от Мадары. Гончий здесь не по мою душу. Между ним и его добычей я оказалась весьма некстати, что надо было срочно исправлять.       Тогда я подумала, что это знаки свыше. Мы с Мадарой встретились взглядами: он понял, что какая-то часть происходящего мне ясна больше, чем он предполагал. Я продолжила удаляться от него, а затем — взяла направление к лесу. Месяц назад ни за что бы не поверила, что буду это делать добровольно. Но теперь в темноте леса казалось безопасней, чем рядом с этим.       Надо было совершить безумство: повернуться к Гончему спиной. Зайдя в лес, я так и сделала. Сзади вновь послышался хруст чего-то сухого, словно ветвей под ногами, но… у Гончего я не заметила ног. Необузданное воображение тут же подсказало, что с похожими звуками ломаются кости. За спиной у меня развернулся земной ад. Я вдруг обернулась то ли от страха неведения, то ли от предательского любопытства. Но за спиной уже было одинокое пустое поле.