Тихий дом

      Когда в двери моего дома стучаться так, словно за спиной у гостя волки, моё раздражение нельзя передать словами. Особенно если перед этим я укладывала три часа дочь, а затем ещё полчаса выплёвывала содержимое своего желудка в унитаз — побочные эффекты в действии. Я кое-как, хватаясь за стены и ручки шкафчиков, встала на трясущиеся в изнеможённой слабости ноги, открыла кран и прополоскала рот. Затем зачем-то подняла тяжёлую голову и посмотрела в зеркало. Иссиня-зелёная бледность отталкивала. Сухие потрескавшиеся губы всем своим видом показывали, что обезвоживание переходит черту дозволенного. Мне плохо. Очень плохо. И всё во мне об этом кричит. А ещё кто-то на улице кричит и зовёт меня по имени. Голос был до ужаса знакомым.       По стенкам я доползла к входной двери и открыла её. Господи, да ведь сейчас уже глубокая ночь на дворе. Я пригляделась к игре света и теней, что устроил уличный фонарь, чтобы разглядеть своего гостя.       — Ино? — мой голос хрипел от слабости и был очень тих.       — Бог ты мой! — воскликнула подруга и дотронулась тылом ладони до моего лба.       Она смотрела широко открытыми глазами на меня. В них отражался ужас.       — Что с тобой? — спросила она и, приобняв, потащила меня на кухню. Там горел свет, в лучах которого она поняла, что все не просто плохо, а во истину ужасно. — Господи! —взмолилась она, но уже гораздо Тише. Я медленно осела на стул.       — Необязательно мне об этом напоминать, — пробубнила я.       — Что с тобой, чёрт подери, происходит?!       — Ничего страшного. Просто побочные…       Одна из её бровей, что не скрывалась под чёлкой, нахмурилась:       — Ты что-то принимаешь?       Пришлось ей в двух словах все рассказать. Ино схватила склянку с таблетками, которая никому не мешала, стоя на обеденном столе, и с отвращением на неё посмотрела.       — Эта дрянь того не стоит.       — Давай я сама решу, что чего стоит.       Из-за слабости голос не звучал враждебно, хотя держать в уздах собственное раздражение худо выходило в последние дни. Ино сразу раскусила это. Она положила таблетки на место и, хмыкнув, повела обиженным взглядом в окно. Там вид открывался на тёмную безлюдную улицу.       — Зачем ты пришла? — внезапно опомнилась я. Сейчас не меньше двух ночи, а стучалась Ино с нотками истерии.       Она на мгновение оттаяла и обернулась ко мне:       — Полчаса назад Хокаге-сама вызвал Сая в резиденцию.       — Срочная миссия?       Я мыслила примитивно. Возможно, даже слишком. Ну мало ли сколько этих миссий было у Сая? Ино ещё никогда из-за этого не прибегала ко мне посреди ночи.       — Нет, не за этим. Там… — наверно, она и сама не до конца понимала, что произошло. Ино старательно подбирала слова, а я ловила каждый её звук. — В общем, шиноби, который пришёл к нам, сказал, что сокол принёс послание. Странное послание.       — Что за послание?       Она зачем-то тянула.       — Во-первых, ещё точно ничего неизвестно. Но похоже что написано оно кровью. И… там в конце нарисован герб Учиха.       Я ничего не ответила. Я и не сразу уловила взаимосвязь, а когда её обнаружила, в груди всё провалилось, как мягкая лесная почва под тяжёлыми шагами.       Взгромоздившись на ноги, я тут же встретила сопротивление. Наверно, мои порывы читались легко. Ино пыталась меня успокоить, отговорить идти в резиденцию, но… будем честны. Вряд ли у неё получиться почувствовать то же, что чувствовала я. Её дом — полная чаша. Её ребёнка не выпускает из рук бабушка, что готова денно и нощно играть с внуком. Ночью она спит в постели со своим мужем, не думая о том, где он, как он, жив ли он вообще. Мы как чёрное и белое. Сытый голодному не верит.       Она недолго удерживала, сдалась после моего разъярённого взгляда в её сторону. В конце концов сдалась. Сказала, что подождёт меня здесь. И на этом спасибо.       Я выпрыгнула в ночь, на ходу кутаясь в кардиган. Снаружи было стыло и сыро, я непроизвольно ёжилась. Идти пришлось вдоль стен соседних домов; мои пальцы не отрывались от их деревянных фасадов, в любой момент они были готовы вцепиться за что-нибудь, если вдруг я начну падать. Ноги путались, я сбилась со счёта, сколько раз я оступилась. В ночи я пробиралась от фонаря к фонарю. Совсем одна. Но ни тьма, ни фонари, ни одиночество не могли прочно осесть в моих мыслях, где то и дело всплывали слова Ино.       У входа в резиденцию стояли два часовых. Они странно переглянулись, а затем резко преградили мне путь.       — Уже слишком поздно. Идите домой.       Понятно, что они не узнали меня. Я и сама не узнавала себя. Я озвучила своё имя, тогда они снова переглянулись, один из них достал фонарь и посветил на меня. Яркий пучок света будто блендером выпотрошил мои глаза, привыкшие к темноте, я совершенно неосознанно поймала его руку и с силой опустила её вниз. Тогда часовые в который раз переглянулись и, извинившись, разошлись в стороны. Я с шатким триумфом вошла внутрь.       Коридоры резиденции были освещены тусклым светом, словно подсказывая: собрание здесь внезапно и немноголюдно. Здесь было слишком тихо. Поднявшись на второй этаж, я услышала приглушённый осколок разговора, который тут же прекратился. Я не ожидала увидеть столько лиц, открыв кабинет Хокаге. А они не ожидали увидеть меня.       — Сакура-чан? — лицо Наруто вытянулось и застыло маской.       Я на свой страх и риск перестала держаться за дверной косяк, чтобы не так сильно бросалось в глаза моё плачевное состояние.       Наруто спрыгнул со стола Хокаге, что заменял ему стул, и без преувеличения тремя-четырьмя шагами приблизился ко мне. В глазах всё почему-то мылилось. Я не видела подробно его испуганных глаз, что, наверно, к лучшему. В голове зациклилась лишь одна фраза: лишь бы не упасть, лишь бы не упасть… Наруто дотронулся до моего плеча. Через вязаный кардиган я почувствовала, как горячи его руки. Он увлёк меня на диван, где сидела Цунаде.       Необычно встречать всех сразу посреди ночи. В сумрачном кабинете, вместившем нас, повеяло мистицизмом не меньше, чем от поля за лесом. Как в старые-добрые времена, только времена уже нестарые, а о «добрые» лучше вообще промолчать.       — Сакура…       — Что бы вы не сказали, Какаши-сенсей, я останусь при своём мнении. Я имею право знать, что происходит с моей семьёй.       Я старалась быть твёрдой, жёсткой, как завещала Цунаде, с которой я устроилась на мягкий кожаный диван, чтобы вся моя холёная непоколебимость не разломалась в клочья, когда я начну падать. Слабость росла. Под её тяжестью тряслись ноги. Какаши посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. Думаю, он понял, что лучше мне всё сказать, чтобы я побыстрее ушла домой и приходила в себя. Не даром взгляд Какаши соскользнул с меня на Пятую. Та почти незаметно вздохнула и тепло обняла меня за плечи.       — Насчёт твоей семьи вопрос спорный, — наконец продолжил Какаши.       — То есть?       Все молчали, ожидая, что раз уж Хатаке начал, то пусть и продолжает объяснять. Мы с Наруто встретились взглядами, но он как-то быстро перевёл их себе под ноги. Узумаки медленно вернулся к своему насиженному месту.       — Что вообще происходит? — мой голос дрожал: от испуга ли, от холода — черт его разберёт.       — Около часа назад к нам прилетел сокол с посланием. Сокол, должно быть, принадлежит Саске.       Сенсей приостановился.       — И? — эти бестолковые паузы меня добивали. — Что там было?       — Число. «30». Там сверху есть знак градусов. Вряд ли температура, хотя всякое может быть. Думаем, что это либо ширина, либо долгота. — Он устало вскинул кистью руки, опиравшейся локтём о стол. — В любом случае, этого недостаточно, чтобы найти место. Что это? Ширина, долгота?       Какаши чересчур ушёл в географию. Я располагала сведениями, о которых он сознательно умалчивал.       — Чьей кровью написано?       Он наконец-то понял, что увиливать нет смысла.       — Пока неизвестно.       Я прикусила язык. Будучи заранее убеждённой, что всё и так ясно как божий день, ответ Какаши прозвучал слишком уклончиво, а этого я не переносила. Слишком много непонятного в моей жизни. Я злилась на него, коря за то, что вполне себе очевидные вещи он ставит под вопрос, пытаясь, наверное, не задеть меня. Во мне не осталось меня, сенсей. Вы боитесь ранить того, чего в природе не существует. Я просто хочу правды, которая, скорее всего, рекой лилась в стенах кабинета до того, как в этот тайный круг не вторглась я.       Дверь скрипнула. Никто и не заметил шагов за стеной в пустынном коридоре. Или я одна их не услышала. В комнату вошёл Сай, к которому сразу же устремились наши взгляды. Он запнулся глазами на мне, верно разгадав благодаря кому я сижу здесь. Затем он переключился на Какаши.       — Четвёртая отрицательная. Сердце дрогнуло. Видимо, лаборатория выясняла группу крови из послания. Если Какаши хоть слово скажет, что четвёртая отрицательная кровь течёт не только в жилах Саске, то я за себя не ручаюсь. Да, группа крови не индивидуальна. Но здесь же все сходится к одному. И передёргивало меня от мысли, что все знали, к чему. Знали и решили, что мне об этом знать необязательно.       — По одним только цифрам, тем более двум, тем более, что Саске сменил рабочую руку с левой на правую… сложно сказать, что писал точно он, — в голосе Сая неуверенность была примечательна.       — Писал точно он, — тут же возразила я. Цунаде крепче сжала мои плечи.       Закружилась голова. Обычно такое случалось, когда я резко вставала, но теперь и сидя я ощутила свистопляску стен в недужном водовороте. Нет, только не сейчас, отчаянно взмолилась в уме я. Рот словно оросили чем-то кислым, слюны стало в разы больше — нездоровый желудок подавал знаки, что он готов низвергнуть наружу все что угодно: сок, слизь, воду, хоть пустоту. Ему не принципиально. Я силилась делать вид, что всё в порядке. Сай что-то говорил, отвлекая внимание всех на себя, а я пыталась дышать глубже.       — Всё хорошо? — сквозь укутавшую меня пелену прорезался встревоженный голос Цунаде.       Я мало соображала. Когда она у меня это спросилась моё размытое сознание уже не было властно над телом. Остатки разума я бросила на то, чтобы всеми возможными силами погасить рвотный позыв, и не замечала, как ходили ходуном в неимоверной тряске мои руки, как дрожала вся я, словно осиновый лист в шторм, как из глаз градом капали слёзы.       Ещё никогда в жизни свет в глазах не мерк так быстро, так неотвратимо. Никогда в жизни я не ощущала себя настолько немощной. Разум потухал, как пламя свечи под стеклянным колпаком. Властно. Бескомпромиссно. Неужели я умираю — последняя мысль, блеснувшая в накрывшей меня тьме. На доли секунды я смогла почувствовать вкус бездны небытия, её чарующую пустоту. Нет, она не проглотила меня. Я сама ей сдалась.       Я не хотела просыпаться. Лучше навсегда пропасть в пучине забвения, чем хоть на секунду вернуться в кошмар реальной жизни. Я долго не открыла глаз. Я чувствовала своё тело: прозябающее под силой тяжести к земле, грузное, неподвижное, неподвластное моей воле, словно чужое. Уши слышали пульсации собственных артерий, те же пульсации трепетали в ногах. Мои кости и плоть, покрытые кожей, лежали на чем-то мягком. По запаху угадывалась моя постель. Мои кости и плоть болели.       Я надеялась, что вновь пропаду в темноте, но обморок не находил меня. Может, обходил стороной, вынуждая быть целиком здесь. К моему горькому разочарованию, со временем сознание полностью ко мне вернулось.       Всё ещё противясь своей жизни, я упрямо не поднимала век. Я точно знала, что это моя комната, а ещё знала, что на улице всё ещё темно. Или уже темно? Сколько я лежу вот так? Что если день? Два? Подумав о Сараде, я ужаснулась: мама точно в разъездах, а кто, кроме неё, будет заботиться о ней? Тут же наперебой возгласило другое: Саске. Где он? Что с ним произошло? Вопросы разрывали меня на клочья, их клыки точила моя беспомощность. Какая же я бестолочь. Я нужна своему мужу, своей дочери. Но вместо того, чтобы встать и сворачивать горы, я лежу недобитым куском мяса. К моему горлу от этой мысли обязательно подступил ком, если бы не скрип половиц в комнате.       Веки пришлось разлепить. Я угадала со всем: я лежала в своей комнате, в окнах и правда был мрак. Тело всё так же меня не слушалось, оно продолжало быть непосильной ношей, поэтому без лишних движений я покосилась на кроватку Сарады. Рядом с ней лицом к окну стоял чей-то силуэт, который разъедала тьма. Возобладали природные рефлексы, разбившие невидимые оковы на руках и ногах. Я дёрнулась скорее от неожиданности, чем от испуга. Фигура у окна плавно развернулась ко мне.       — Это я, Сакура-чан, — прошептал Наруто.       Я успокоилась.       — Сколько… — язык окостенел. Голос был слабым, хриплым, севшим и походил на ночное бормотание сквозь сон, а не на нормальную речь.       — Ты спала всего день. Цунаде-баа-чан говорила, что будешь спать как минимум два.       Я смутно рассмотрела в его руках спящую Сараду.       — Как… она?       — Спит. С ней все хорошо. Не волнуйся, а то…       Наруто не стал продолжать.       Вернув контроль над телом я повернулась на спину.       — Наруто, — тихо позвала я, не зная, о чем спросить в первую очередь, — моя мама тут?       — Нет. Но мой клон её ищет.       — Ты был здесь всё это время?       — Да.       Моя уши вспыхнули от неловкости. Больше всего я не любила напрягать людей, которым и без меня забот хватает. По иронии ничего лучше этого у меня не выходило.       Он пружинистым тихим шагом отошёл от окна.       — Цунаде-баа-чан рассказала про таблетки, — я уже поняла, к чему он клонил, но от избытка обезоруживающей слабости ни одной искры раздражённости его слова во мне не выбили, как то случилось с Ино. — Я не знаю всех подробностей, но… Ками-сама, это хуже, чем просроченное молоко и пластмассовая лапша быстрого приготовления, — беззвучный смешок заглох на корню в моей грудной клетке. — Дрянь какая-то…       — Эта дрянь мне нужна.       Теперь настала очередь усмехаться Наруто. Он это сделал понуро, едва ли не удручённо.       — Нет, — на грани с шёпотом ответил он. Должно быть продолжение, я это чувствовала, но мысли Наруто, видимо, завели его в чёрный мысленный тупик. Я не видела в ночи его лица, но чувствовала, что что-то его неимоверно тяготит, выжигает радость, оставляя горький след и запах гари.       Мы помолчали.       — Дай мне её, — тихо попросила я. Наруто аккуратно присел на край кровати и, наученный опытом, прилёг сначала сам, а затем самым осторожным образом переложил Сараду из своих рук на кровать. Она продолжила спать глубоким сном. Я аккуратно укрыла дочь одеялом. Руки по-прежнему были слабы и от малейшего усилия тряслись. — Прости.       — За что?       Я обняла Сараду и посмотрела Наруто в глаза.       — За то что сейчас ты ночуешь не дома.       Он некоторое время молчал. Пусть тени густо мазали темнотой его лицо, но я была уверена, что он смотрит прямо на меня.       — Не неси чушь, — Наруто улыбнулся, но было очевидно, что он устал. — Пока я нужен здесь, я буду здесь. Иначе друг из меня такой себе.       — Спасибо.       Мы вновь замолчали, но на этот раз надолго. Настолько длительна была тишина, что сознание стало погружаться в дрёму: не сон и не бодрствование. Что-то пограничное. Когда я поняла, что вот-вот усну, я спросила о Саске. Наруто долго не отвечал. Я успела уже подумать, что он уже спит, как вдруг его тихий голос отозвался:       — Не волнуйся, Сакура-чан. Я найду его.       Тогда я не знала, что этой ночью мы видимся с ним в последний раз. Дрёма углублялась, но сознание ещё теплилось слабым свечным огоньком. Вновь тело было мне неподвластно. Я слышала сопение дочери, а потом снизу приглушённо донёсся звук открывающейся двери. Как во сне. Я сразу подумала о маме, но сил разлепить веки уже не было, как и желания. Последнее, что помнится, так это то, что с кровати встал Наруто, затем заскрипели половицы. Я не слышала, чтобы он ушёл, но успела подумать, что пропустила этот момент. Волны забвение то поднимали на гребень, то погружали в сон. Последнее, что я почувствовала — его руку на своей макушке. Он пообещал, что скоро вернётся вместе с Саске, а затем ушёл.       Наруто ушёл и вся жизнь словно дала новый оборот замкнутого колеса. Как будто я переживала давно пережитое: Саске вновь в опасности, а Наруто вновь жертвует многим, чтобы его найти и вернуть домой.       Что могло произойти? Неизвестность, в отличие от друзей, не щадила меня. По нескольку раз в час я выпадала из жизни, застывая за столом, по дороге в спальню, с дочерью на руках. Что должно было произойти, чтобы писать послание собственной кровью? Он даже не успел дописать точные координаты… Раз за разом мне мерещились страшные картины, которым я была бессильна противостоять. Может, он ранен? Может, он в засаде? Мысли уносили меня в мрачные миры, где с закрытыми глазами я стояла у глубокого оврага и даже не догадывалась, что пропасть раскинулась у моих ног. Когда миновала неделя спустя ухода Наруто, моя душа уже была вдоволь измучена собственными вымыслами.       — Поешь уже что-нибудь, — голос мамы разбил паралич очередного ступора. Неделю меня кормили лишь мои страхи. Я заметно похудела пугающей других людей худобой. Стали выпадать волосы. — На тебя смотреть страшно.       Я посмотрела на её весьма недурную стряпню, но желудок стянуло узлом. Уже с трудом находилась грань: меня тошнит от еды или от голода?       Мама ругалась. Она была в гневе и считала его праведным. В её глазах виной всему, что происходило со мной и с моей жизнью в последнее время, был никто иной как Саске. Она не упускала ни одной возможности, чтобы попрекнуть меня им, не забывая добрый родительский совет забыть о нём и растить ребёнка одной. И если мама разразилась гневом, то меня накрыло самой настоящей яростью. Однажды терпеть это стало невозможно. Уже поперёк горла стояли её причитания, советы, замечания. Я высказала ей всё, что хотела. Лавина слов неукротимо слетала с языка и накрывала её с головой. Почему вместо поддержки от собственной матери я получаю плевок в душу? Я просто уже не могу… Просто не могу. Не могу.       Пускай она исчезнет из моей жизни. Пускай выметается из неё прочь!       Я не хочу её больше слышать. Пусть лучше мои глаза кровоточат, но не видят её.       Я ненавижу, ненавижу, ненавижу!..       Я плакала снова и снова. Я рыдала, билась в режущей истерике, закрывала ладонями рот, чтобы никто не услышал, давила крики, рвущиеся из груди. Когда вопли выжгли во мне всё, я наконец замолкла. Я мёртвым телом лежала на полу, когда наступили сумерки. Плакала и кричала Сарада, но я вновь её не слышала.       Всё что я чувствовала — биение жаждущего остановиться сердца.       Звуки стали возвращаться. Детский плач словно терапия электрошоком: боль, заставляющая сжать челюсти, прошла сквозь виски. Я силилась закрыть уши руками, чтобы перестать это слышать, но не помогало. Я могу помочь.       В голове змеиным шипением вспомнились слова гонимого призрака Мадары. Я замерла.       Я не хотела идти у него на поводу, но что я могла ещё сделать? Не будь на моих руках малолетнего ребёнка, я без колебаний последовала бы за Наруто. Но на моих ногах кандалы, цепь которых длиной в пятнадцать минут до тихого поля.       Я взяла на руки дочь. Ноги сами вывели меня из дома, сами шли к выходу из деревни в тёмный ночной лес. Всё внутри сжималось, умоляло: останься дома. А я вновь роняла слёзы, отвечая: «Больше нет сил.»       Мадара сидел скорчившись под клёном. В последний раз мы с ним разминулись, когда в поле вышел Гончий.       «Беги», — голос будто звучал не в голове, а наяву. Зря он старается. Назад дороги уже нет.       Мадара медленно встал, хватаясь за кору дерева. Выглядел он неважно, наверно, как и я. Он долго тёр рукой лицо и глаза, будто в них что-то ненароком угодило, а когда отнял её, я увидела на его щеках тёмные разводы. Как кровь. Безлунной ночью сложно было разглядеть, однако про себя я подумала, что в тот раз убежать ему так и не удалось.       Сарада плакала. Тьма сгущалась.       Я старалась верить, что всё изменится, когда брала руку Мадары. Я просто хотела жить обычной жизнью.       Мы стояли перед лицом леса, где слышался хруст ветвей и скрежет чего-то острого о стволы деревьев. Мы стояли перед лесом, где обитали Гончие.       Мадара крепче сжал мою ладонь и посмотрел на Сараду. Я не разгадала в этом взгляде никакого умысла. Я была у пропасти с закрытыми глазами. И я добровольно сделала шаг вперёд.