fragile.

саунд: Vegaflow – One For Me _________________________

Let me be the one for U.

Небо плакало дождём всю ночь, и наутро над городом нависли свинцовые тучи. Посреди цветущей весны, пахнущей мокрым асфальтом дорог и набухшими почками, вместе с сезоном дождей вдруг вклинилась наводящая тоску осень с продувным ветром и противной сыростью. Через четверть часа белые настенные часы в холле больницы покажут девять утра. Чживон торопливым шагом заходит с холода – чёрное пятно одежды в широком светлом помещении – и сразу же идёт к стойке регистрации; он спешит поскорее подняться в лифте на шестой этаж и влететь в палату с какой-нибудь из своих глупых шуток, которую он придумает на ходу. Он задаёт несколько вопросов и не верит своим ушам – нужный ему пациент выписался чуть больше часа назад. Чживон не верит, переспрашивает, уточняет, беспомощно смотрит на квадратные часы, потом просит домашний адрес, который указан в бланке. Всего какие-то семьдесят минут – и пути разошлись, и точки соприкосновения стёрлись. Таксист останавливается у улетающей ввысь каменной лестницы, которой отсюда, снизу, не видно конца и края, и сообщает – дальше, парень, тебе пешком, вверх, и в одном из переулков найдёшь нужный дом. Чживон протягивает с заднего сиденья деньги, вылазит из машины и минуты две смотрит вверх, прикидывая, сколько же ступенек придётся преодолеть и каковы шансы застать ускользнувшего от него беглеца. Самый настоящий ведь беглец – не ошибся Чживон, подумав об этом при первой встрече. Сбежал из невыносимых, стерильных стен больницы уже через двадцать четыре часа. Это насколько ж сильно он страшится смерти – этот хрупкий Ким Ханбин, зыркающий сталью во взгляде, напускающий на себя храбрость перед тем, что грозит ему в любую минуту жизни? Чживон перепрыгивает через первую ступеньку – этой бесконечной лестнице он тоже проигрывать не намерен. Он размышляет, что скажет первым делом и что – потом, гонит из головы пугающую мысль, что пути их могут больше не пересечься и точек соприкосновения уже не найти. Ким Чживон родился без меток на теле, и ничто в этом мире не указывает на то, что кто-то из семи с лишним миллиардов людей на планете предназначен ему Вселенной. Каково это – иметь родственную душу, чувствовать близость всем своим существом, трепетать от осознания, что тебя понимают без слов? Унизительное знание того, что не суждено, годами отравляло Чживону душу, умерщвляло почву, на которой прорастали нерешительные ростки надежды, и в конце концов погубило совсем, сделав её непригодной, неплодородной, сухой и чёрствой. Это первый раз, когда Ким Чживон безотчётно тянется к другому человеку - беспричинно и в то же время по множеству причин. Жить становится не так уж плохо и безрадостно, если есть тот, кто способен тебя понять. Чживон не уверен, что этот парень его понял; зато он понял этого парня – заглянул в кратеры его глаз и увидел, как же тяжко ему изо дня в день защищать себя в одиночку. Должен же он хотя бы удостовериться, что у него всё хорошо – если с такой болезнью вообще что-то может быть хорошо. У Ким Ханбина, похоже, что-то пошло не так; он снова сидит на земле, на ступеньке – видимо, привычка у него такая – и от Чживона его отделяет ровно один пролёт. Толстый воздушный пуховик на Ханбине как яркое голубое пятно - такого цвета должно быть небо весной, просто весна в этом году неправильная. Вокруг парня – целый багаж коробок, больших, поменьше и кажущихся совсем неподъёмными, а за спиной высится передвижной гардероб с рубашками, толстовками и куртками – всплески цветной акварели на фоне бесцветной серости. Чживон останавливается и с любопытством рассматривает весь этот разноцветный гардероб на выезде. – Переезжаешь? Ханбин вздрагивает от звука голоса; мысли его разлетаются пугливыми птицами. В этом большущем пуховике он совсем худенький. «Он меня преследует что ли?» Ханбин глядит растерянно и отзывается не сразу, вникает в реальность присутствия Чживона прямо здесь и прямо сейчас. Между вчерашним утром и настоящим моментом – целая вечность. – Не совсем, но можно и так сказать. – Это как? Свой «рич бич» стиль Чживон сменил на «бэд бой»: грубые десятидырочные боты, кожаные штаны и вязаный свитер длиной почти до колена; но почему-то забыл надеть куртку. Ханбина озлобленный весенний ветер пробирает до костей, а этому – хоть бы что, ну точно винтиков в голове не хватает. – Меня выселили. Просто выставили перед дверью все мои вещи. – А это законно – выселять вот так внезапно? – Хочешь побыть моим адвокатом? – Ну, если я чем-то смогу помочь… – Не сможешь. Хозяйка заперлась в доме, повесила замок снаружи, шифруется. Я стучал. Но на душе вдруг становится спокойнее. Как ребёнок, который играл, споткнулся и счистил коленку, но не плачет, потому что жалеют, гладят по головке, говорят, что пройдёт, заживёт, и становится легче и не так больно – именно так чувствует себя Ханбин. Облегчение приходит из ниоткуда, подходит неслышно и обнимает сзади. Во всяком случае, теперь он не один наедине с этой горой вещей – самостоятельно всё это вниз ему точно не стащить. – Ты готовить умеешь? – Чего? – Ханбину ведь не послышалось? – Еду, – поясняет Чживон, отправляя в рот невидимую ложку в руке. – Я похож на девчонку? – Ну, шмотья у тебя точно побольше, чем у девчонки. – Эй! – Ханбин вскакивает со ступеньки. – Ты что делаешь? – Как что? Собираюсь перетащить твои пожитки, – Чживон своими сильными ручищами подхватывает увесистую на вид коробку, и выглядит она в них не тяжелее стопки газет. – Куда? – Вниз, чтоб поймать такси. – Но зачем?! – У меня есть свободная комната. 180 тысяч в месяц за неё тебя устроит? – Но… Нет, я… Мне надо подумать! – кричит Ханбин Чживоновой спине. В той коробке – его любимые книги, между прочим! Весь этот скарб в такси укладывают долго, и водитель кропочется о дополнительной плате за перевозку груза. Чживон кивает и успокаивает мужчину – конечно, аджощи, не вопрос, и открывает перед Ханбином заднюю дверь – сиденье там тоже завалено коробками. По пути впервые за последние несколько дней лучи солнца прорезают свинец туч, ярким светом заливают город – и будто ребёнок в своей раскраске разрисовывает мир сочными цветами. На лобовое стекло падают капли – снова брызнул дождь, мелкий и неуверенный, словно знает, что успел уже опостылеть. Из приоткрытого окна тянет сыростью асфальта и бурным цветением; душа просит тепла и света. Машина ненадолго останавливается в пробке, и люди начинают выглядывать, высовываться из окон – в небе протянулась разноцветная дуга. Неожиданная встреча солнца с дождём оборачивается величественной радугой, и зрелище это необыкновенно красивое и совершенно удивительное. От главной дороги такси поворачивает вправо и взбирается в гору извилистыми улочками. В этой части города Ханбин не был ни разу и понятия не имеет, куда его везут. Он вылазит из машины и поднимает голову к посветлевшему небу, подставляя лицо долгожданному солнцу, которое чуть было не забыло этот монохромный город. Если бы водитель не суетился и не поторапливал, Чживон позалипал бы чуть дольше, созерцая играющую на губах Ханбина улыбку. Он видит её в первый раз – мягкую, сладковатую, тёплую. Дом у Чживона небольшой: узкий коридор, кухонька, выполняющая заодно функцию столовой, прихожая и две спальни; зато есть второй этаж с ведущей на него деревянной лестницей; одна-единственная комната там залита светом, просторная, с косым потолком и широким окном с видом на железнодорожную станцию и живописные горы. Коробки наконец перетащены в дом и временно в беспорядке наставлены одна на другую в прихожей. – Вот твоя комната, – Чживон открывает дверь в одну из спален. – Вещи потом разберём, а сейчас сходим поесть. Они обедают в крошечной забегаловке в конце длинной улицы. Внутри несколько столов, настенный телевизор и очень аппетитно пахнет едой. Желудок у Ханбина липнет к спине от голода, и от вида дымящейся большой порции кимчи тиге текут слюнки. Пока приносят заказ, Чживон впяливается взглядом в экран телевизора – в полдень обычно крутят всякие мыльные дорамы. Ханбин зачёрпывает соль и тоже отвлекается на сериал – ему интересно, что такого увлекательного там показывают; нечаянно сыплет целую ложку и чуть не плачет от того, что превратил свой суп в солёный яд. – Слушай, ты солёное любишь? А то я немножко пересолил... – Да мне всё равно, давай. Ханбин меняет порции местами и искоса поглядывает на Чживона, уплетающего кимчи тиге как ни в чём не бывало. Костяшки на его правом кулаке счищены и покрылись засохшей свежей коркой – Ханбин сглатывает, глядя на эти раны. Для него самого даже малейшие механические повреждения кожи – непозволительная роскошь. Бесстрашный, безбашенный, не боится боли и пересоленной еды – что он за человек вообще? Он правда существует? Точно дышит? – Ты чего не ешь? Не вкусно? – спрашивает Чживон, вываливая рис в острую горячую похлёбку. – Вкусно. Очень вкусно, – отзывается Ханбин. Просто он успел позабыть, когда в последний раз ел не в одиночестве.