fragile.

саунд: daoko – Ranunculus ______________________ Ночную тишину разрывает стук колёс перегоняемого грузового состава с промежуточной железнодорожной станции, лежащей в низине. Он скрежещет протяжно, громко, устало – жалуется, что его разбудили посреди ночи; в голосе его пронзительно скрипит металл. С первыми лучами кровавого солнца в золотистом ореоле, неспешно выплывающего из-за верхушек величественных гор, составы переформируют, и вагоны врезаются друг в друга с тяжёлым ударом. У Чживона устоялась привычка просыпаться, когда весь район одноэтажных и двухэтажных домишек, рассыпавшихся по холму, уже обычно бодрствует и занимается привычными делами. Звуки мира извне его не сильно беспокоят – с ними свыкаешься, как и с любыми другими, и они перестают отвлекать. Но этим утром что-то не так – стены дома наполнились вереницей посторонних шумов, и чуткий слух, слепой к нескончаемым жалобам поездов, улавливает приглушённое шлёпанье босых ног по полу, перекладывание чего-то с места на место, позвякивание кружек, жужжание кофеварки – всё это нарушает привычную тишину замкнутого пространства, проникает, вторгается, заявляет о своём присутствии. Чживон, крепко обнимая тёплую подушку, некоторое время продолжает искать в ней спасение, но потом приходится смириться – сон окончательно и бесповоротно сбежал, и спугнул его не кто иной, как новый квартирант. Ханбин, в длинной красной рубахе в чёрную клетку и потёртых джинсах, подвёрнутых до щиколотки, привстав на носочки, тасует чашки в кухонном шкафчике, чтобы пристроить туда и свою. На столе у него под рукой стопка тарелок – по всей видимости, их он тоже собирается расставить в одному ему понятном порядке. – Не спится тебе? Чживон в кухню выходит, облачённый в одни лишь семейники кричащего жёлтого цвета – типичную домашнюю одежду для холостых мужчин и одиноких парней. Он совсем ещё заспанный, с сонной хрипотцой в голосе – его мягкая постелька, которую он покинул, до сих пор хранит тепло его тела. Кухонные часы на стене подтверждают: на дворе дичайшая рань, всего семь утра, совы в это время дремлют самозабвенным сном, а жаворонки – как вот этот – уже полны сил и брызжут энергией. – Поезда гремят ужасно. Но вообще-то я и так обычно рано встаю, – как бы прочитав мысли, отвечает Ханбин, какой-то непривычно оживлённый, подвижный и как будто радостный – хлопочет, переставляет, достаёт, ставит. – Эй, аккуратнее! Вон тот сервиз трогать нельзя, – с беспокойством указывает ему Чживон. – Я и не трогал, просто протереть хотел. Он запылился немного. Кофе будешь? Уже заварен! Чживон от такой любезности отказаться не может – не каждый день в этой кухне так ароматно пахнет свежесваренным крепким кофе. Он усаживается за стол и обводит взглядом комнату, успевшую преобразиться, пока он спал. На окне появились незнакомые ему кремовые занавески в неброскую бежевую клеточку – они на удивление хорошо вписались в светло-ореховый с шоколадным тон оформления кухни; даже не верится, что буквально вчера их тут не было. На подоконнике нашёл место цветок в терракотовом горшке – единственная, пожалуй, зелёная живность в этом доме. – Это розы? – интересуется Чживон, рассматривая пышные коралловые цветы. – Нет, это махровый ранункулюс азиатский, – наливая кофе, деловито объясняет Ханбин, будто выступает с докладом перед классом. Чживон понятия не имеет, что значит «махровый», но, наверное, это объясняет то, что цветки похожи на шарики. – А выглядит как розы. – Потому что махровый, – занудствует Ханбин. – Ты не против, что я его сюда поставил? На южной стороне ему плохо, он любит рассеянные солнечные лучи. – Да нет, пускай. Симпатично. Ханбин в ответ складывает розовые губы в полуулыбке, выражая молчаливую благодарность, и отхлёбывает глоток горячего кофе из большой белой чашки, которая в его пальцах, утопающих в рукавах свободной рубашки, кажется совсем огромной. В этой кухне, залитой светом восходящего солнца, черты его лица больше не болезненные, не безжизненные – наоборот, на щеках играет вполне здоровый румянец, а глаза искрятся задорным блеском. Ключицы, выглядывающие из растянутой горловины застиранной белой футболки – острые, глубокие, из них можно пить чай; и сам он – худой, нежный, ломкий, как хрупкие, бьющиеся предметы в коробке с надписью fragile – у Чживона на языке крутится именно это английское слово. Кажется, щеголять в нижнем белье станет теперь несколько неудобно – под внимательным взглядом этих кротких, бездонных глаз Чживон вдруг сам себе кажется неотёсанным самцом. Надо пойти майку что ли натянуть. Он поднимается со стула, делает несколько шагов и замирает, неожиданно чувствуя лёгкое, неуверенное прикосновение к своей коже. – У тебя татуировка есть! – и это не вопрос, а, скорее, утверждение, даже восклицание, негромкое, полное какого-то безудержного священного восторга. Подушечками пальцев Ханбин с бесконечным восхищением гладит надпись прописным шрифтом, вытатуированную полукругом между лопаток на широкой скульптурной спине, водит по буквам, соединяя в слова; и сердце у Чживона от этого пускается вскачь, трепещет крохотной птицей, готовое вырваться из клетки рёбер и остаться у Ханбина в ладошках насовсем – в них должно быть тепло, надёжно и безопасно; Ханбин к любому живому существу будет относиться бережно, заботливо, с любовью – как к своему комнатному коралловому ранункулюсу. – О татуировке мечтаешь? – выдыхает Чживон и пытается стряхнуть с себя захлестнувшие его эмоции, пробуждённые невинным прикосновением, самым обычным физическим контактом, почему-то вызвавшим сильнейший взрыв по девятибалльной шкале. – Ага, всего лишь мечтаю. В голосе Ханбина – вселенское разочарование. Скорее всего, от потери крови он умрёт раньше, чем мастер успеет закончить татуировку на его теле. Печальная правда. Какая-то насмешка природы. Татуировка ценой жизни, разумеется, того не стоит, но это лишь одна из вещей в этом мире, доступная для других и невозможная для Ханбина. Для Чживона это утро выдалось каким-то очень слишком. Он мечется в своей комнате, позабыв о майке, ныряет под одеяло, зарывается в него с головой, изо всех сил старается вытеснить Ханбина из своего эмоционального диапазона, подвинуть в черепной коробке предательскую мысль о его соблазнительных пухлых губах, трогательной худобе и чёрных глазищах без дна. Ханбин как комнатное растение – стоило переместить его в тепло и более подходящие климатические условия, и он готов вот-вот зацвести, открыть свою мягкую сторону, показать скрытую красоту. Комнатных растений у Чживона в доме нет – не было до этого самого дня – и он не уверен, что может с ними правильно обращаться, чтобы не уничтожить, не разбить, не помять своими ручищами, не умеющими рассчитывать силу. Но ему очень хочется попробовать, и именно это – слишком. Необычно, странно, ново. – Уходишь ку…? – Ханбин, занятый расстановкой книг на полке – философия, классика, стихи, современная литература, медицина – услышав шаги, выбегает в коридор. Чживон в синем свитере с белыми зайцами и голубых джинсах уже зашнуривает свои найки. – И не спрашивай, куда я направляюсь! – театрально выбросив перед собой указательный палец левой руки, Чживон заданный было вопрос обрывает на полуслове и с наигранно серьёзной миной на лице уходит в неизвестной направлении. – Это что сейчас было? – склонив голову набок, Ханбин роняет риторический вопрос, вообще-то заданный про себя, но как оказалось – вслух. Очевидно, он не помнит, чем закончилась серия мыльной дорамки вчера в забегаловке – Чживон только что блистательно её разыграл и разразился беззвучным смехом, как только захлопнул входную дверь. Озадаченно-глуповатый фейс Ханбина – лучше всякого «Оскара» в награду за актёрскую игру. Всему есть предел, и в то же время ничему его нет. Как например, любопытству: Ханбин поднимается на второй этаж, на чердак. В этой комнате так комфортно, что сердечко его замирает: светлые тона делают её просторнее, косой потолок с деревянной отделкой дарит ощущение уединения от всего мира, а от индустриального пейзажа железной дороги и живописной красоты гор просто глаз не оторвать. Ханбин не думал даже, что дом может быть небольшим и в то же время таким уютным. Правда, всё, что находится на первом этаже, напоминает, скорее, холостяцкую берлогу, и это срочно нужно исправить. Скинув рубашку и подвернув штаны повыше, Ханбин моет полы, вытирает пыль, убирает паутину, хозяйничает, облагораживает, наводит чистоту. Улыбка растекается по его губам растопленной карамелью, когда Чживон наконец появляется на пороге с пакетами в руках. На раскрасневшихся Ханбиновых щеках играют сахарные ямочки – он доволен, что проделал такую работу, и надеется, что ему удалось удивить хозяина дома. Чживон, проветривший было голову от навязчивых помыслов, задыхается от сладости невербальных жестов, которые, возможно, сам того не зная, посылает ему Ханбин. – Я это… токпокки принёс, – умудряется всё же вспомнить Чживон. Ханбин мычит от удовольствия, от того, что вкусно просто невероятно и можно язык проглотить – он прямо-таки заражает хорошим настроением и зверским аппетитом. – Слушай, а ты, случайно, мизофобией не болен? – интересуется Чживон, оглядывая своё жилище, параллельно ловит себя на мысли, что еда сегодня не кажется безвкусной – от одного только созерцания сметающего токпокки Ханбина уже можно насытиться. – Щем? – переспрашивает Ханбин, набивший рот едой, как запасливая белка. – Нет, ничем. Ты кушай, кушай. И Чживон впервые задумывается о том, как жить ему теперь с этим парнем, и – что важнее – как вернуть свой душевный покой обратно.