fragile.

саунд: Troye Sivan – Bite _____________________

Kiss me on the mouth and set me free, Sing me like a choir. I can be the subject of your dreams, Your sickening desire~

За окном повисло серое бесцветное утро. Начался сезон дождей, и город завернулся в белёсый влажноватый туман. Стрелки на часах приближаются к шести, хотя на самом деле кажется, что они замерли – в палате настолько тихо, что можно различить дыхание двоих: ровное, спокойное посапывание – одного и раздражающее похрапывание – другого. Увлажнитель воздуха у кровати почти бесшумно выполняет свою функцию. Всё это – единственные звуки, наполняющие комнату в этот ранний час. Тяжёлые ботинки Ким Чживона с белыми шнурками нашли своё место у входа в палату, а сам он дремлет на диване, обтянутом чёрной кожей, задрав ноги на спинку – как у себя дома. Чживон до поздней ночи искал информацию об услышанной болезни в интернете, а после долго размышлял, пытаясь воссоздать в памяти ту короткую, возможно, очень важную для него миллисекунду. Он безуспешно снова и снова задавал себе вопросы: действительно ли он ощутил своим существом отзвуки чужой боли? Так вот на что она похожа? Впрочем, ощущение было слишком мимолётным – удержать его в памяти сложно. У каждого человека – разное понятие о боли. Ким Чживону ведомо лишь, что она бывает двух видов – физическая и душевная. Для него, однако, это лишь теоретическое знание, которое, по сути, ничего ему не даёт. Хотя, в общем-то, что вообще даёт знание о боли, кроме того, что она существует и способна разрывать на куски? Чживон спит беспокойным сном в крайне неудобной позе. Он просыпается внезапно, резко врываясь в реальность, и встречается взглядом с глазами Ханбина, гипнотизирующего его с больничной койки. Кто вообще разрешил ему буравить взглядом спящего человека? Это разрешено? Ореол пшеничных волос на голове Ханбина разметался, отдельные пряди устремились ввысь, к потолку, словно антеннки, посылающие неведомый сигнал марсианам. В больничной пижаме он выглядит до жути мило; правда, брови его недовольно надломлены, и навряд ли это из-за того, что на пижаме отсутствует принт с Микки Маусом. – Где я? Чживон приподнимается на диване, опираясь локтями о скрипучую кожу, потирает саднящие сухостью, уставшие глаза и смотрит как на дурака – это, мол, вопрос? – В больнице, знамо дело. – А поточнее? В голосе Ханбина слышны все оттенки недовольства – «я не просил вмешиваться в мою жизнь». – В вип-палате. Ты же в обморок грохнулся! Я решил, что ты умираешь… – Да я, скорее, здесь, в больнице умру. – С чего бы? – В больнице люди умирают. – Кто тебе это сказал? – Я сам знаю. Поэтому не хожу по больницам. Мне в них не помогут. – Ты не умрёшь. Тебе инъекцию сделали. У тебя же – как её? – гомо… – Чживон хотел было разрядить сгущающуюся атмосферу невыносимой серьёзности одной из своих тупых шуток, но она так и не сорвалась с его языка – этому воспрепятствовал тяжёлый, как рояль, взгляд прищуренных глаз напротив, взгляд серийного убийцы. – Гемофилия. – Я в курсе. Чживон поднимается на ноги и в носках со звёздами и полосками, изображёнными на флаге Америки, мягко, совсем по-кошачьи ступает по полу; он подходит и встаёт у кровати, обвив пальцами металлическую спинку. – А скажи, ты правда можешь умереть из-за царапины или ссадины? – спрашивает он, зачем-то понизив голос и чуть наклонившись вперёд. Теперь уже приходит очередь Ханбина смотреть как на дурака – американский флаг на носках этого ненормального настолько вразрез идёт с золотыми гриллзами на его зубах, с помятой белой футболкой и приятной, ненавязчивой ноткой парфюма стоимостью немногим ниже его фирменных часов, что… На задворках сознания у Ханбина ворочается какая-то мысль, но никак не оформляется в слова. Ну и чёрт с ней. – 50 на 50. – Это как? – Вообще да, но не совсем так. От царапин, ссадин и прочих физических увечий уберечься можно, но гораздо раньше может случиться внутреннее кровоизлияние. – М-м-м… – губы Чживона вытягиваются в узкую полоску – «так вот оно, значит, как». – А это больно? – Больно или нет, коньки всё равно отбросишь, разве не так? Помрёшь ты болезненно или безболезненно – какая разница? – «Помрёшь». Сказал бы хоть «уйдёшь на небеса» или «отправишься в мир иной»… – Да куда ж ты «уйдёшь»? Если помер – значит, помер. В печальных, выразительных глазах этого парнишки сквозит знание, не подходящее ему по возрасту – Чживон будто бы на момент заглядывает глубже, в подземные воды его души. Знание это нельзя примерить и скинуть, как пальто в примерочной магазина – с ним живёшь, смиряешься и слишком быстро взрослеешь. Может, парнишка старше его самого? Толкает глубокие речи с видом умудрённого жизнью старца. С другой стороны, разве это не то самое знание, которое Чживон пронёс с собой с сознательного возраста и по сей день? Исходя из этого, они – ровесники, ведь исчислять возраст цифрами – глупо, когда на самом деле исчисляется он опытом, оставшимся застарелыми шрамами на стенках души. Но чёрт, как же лаконично он высказался! Будто строчка из песни. Лирик внутри Чживона аплодирует стоя. – Я же говорю – не помрёшь. Жить будешь. – Кто знает, когда рядом бегают такие безбашенные типы и отшвыривают тебя, как мяч, – Ханбин косится с укоризной и упрёком в словах, и нельзя сказать, что он не прав. – Типы? А как выглядят типы? – Примерно как ты. Как сумасшедшие. – Ладно уж, прости, я же пытался искупить свою вину. Если ты соизволишь оглядеться по сторонам, то увидишь, что, как я уже сказал, ты находишься на данный момент в шикарной вип-палате с чудесным видом на городской пейзаж. Правда, сейчас он премерзкий, в основном из-за погоды. Но в дожде и тумане тоже есть своё очарование. – Ты песни, случаем, не пишешь? – вдруг спрашивает Ханбин, словно мысли считал. – А похоже? – Красиво выражаешься. – То же самое могу сказать о тебе, – тянет Чживон глубоким грудным голосом, и Ханбин отводит глаза, не выдерживая взгляда, в котором скачут задорные огоньки. – Стой я у края платформы, ты бы меня на рельсы сбросил? – бурчит Ханбин и обиженно выпячивает пухлые губы уточкой, теребя пальцами одеяло. – Нет, конечно, ты что. Обществу я ничем не угрожаю. Иначе провёл бы я с тобой целую ночь в этих хоромах после своего бессовестного поступка? Что? Провёл ночь?! Ханбин вскидывает голову, черты его красивого личика искажает гримаса возмущения, будто только что была предпринята попытка посягнуть на его невинность. «И как только меня угораздило повстречать такого психа? Что я сделал не так? Всего-то решил воспользоваться метро». – Ну а если бы поезд не подошёл? Несладко бы тебе пришлось? Ханбин задаёт вопрос с издёвкой, а Чживон лишь лыбится – улыбкой самого натурального психа, привыкшего ходить по лезвию. – А, ты об этих? Тогда я спрыгнул бы на пути и побежал в тоннель – там бы точно отвязались. – Но там же темно, хоть глаз выколи, и… – И живут призраки разрезанных на куски рельсами? Ханбин по-детски испуганно распахивает глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. – Неужели правда? Боишься привидений? А пять минут назад задвигал мне о том, что все мы помрём. Было такое? Не бойся, здесь больница, одна из лучших в городе, кстати – в такие учреждения призраки не суются, – приговаривает Чживон и укладывает Ханбина на подушку, нажимая ладонями на хрупкие плечи. «Господь, да он правда чокнутый!» – Ах да, мне пора, – Чживон смотрит на свои дорогущие часы. – А ты поваляйся, отдохни хорошенько до послезавтра. – До послезавтра? Чем мне заниматься в больничной палате целых два дня?! – Заплачено же. У тебя нет выбора, – заявляет Чживон и прячет капризно высунувшиеся Ханбиновы пальчики обратно под уютное одеяло. Руки у него тёплые – Чживон касается их легонько, осторожно, но никаких отголосков боли не вторгается в его эмоциональное пространство. Либо Ханбину больше не больно, либо Чживону тогда померещилось. Но как вообще боль такому, как он, может померещиться? – Я всё верну, – бросает Ханбин, послушно позволяя себя укрыть. – Конечно вернёшь, – скалится в ответ Чживон. – Эй, я вообще-то это просто так сказал! Чтобы разбудить твою совесть! – Совесть? А с чем её едят? – отвечает тот и хихикает. – Кстати, где же я видел кофе-автомат? Хм, на каком же он стоял этаже? – Чживон небрежно накидывает на плечи пиджак и ботинки снова недошнуривает, обвязывая шнурки вокруг щиколотки. – Я ещё вернусь. – И попробуй только не вернись! – вырывается у Ханбина поневоле: палата становится неожиданно большой, будто этот псих одним своим присутствием заполнял всё пространство, не давая почувствовать пустоту. – Иначе всю оставшуюся жизнь будешь в страхе по сторонам озираться! – Да, конечно, – Чживон прикрывает рукой рот, чтобы сдержать вырывающийся смешок. – Верю. И закрывает за собой дверь. – А знаешь, – дверь приоткрывается снова, едва успев закрыться, и в проём заглядывает Чживонова голова, – одно привидение тут, кажется, всё-таки есть. Ночью оно сидело на мне верхом. Или мне приснилось? Я плохо спал сегодня… Ханбин подскакивает, прикидывая, чем бы кинуть в придурка – подушка тяжёлая и всё равно не долетит – и когда, наконец, приходит к выводу, что бросить нечем, Чживон уже, наверное, нашёл желанный кофе-автомат.