fragile.

Ким Ханбину девятнадцать. Это тот самый возраст, в котором можно успеть уже дважды влюбиться: один раз – несерьёзно и второй – чтоб сердце в ошмётки и душу через мясорубку. У Ханбина всего этого не было, он до мозга костей уверен, что со своим слабым здоровьем и тщедушным телом всё равно ровным счётом никому не сдался. Временами он смотрел на себя в зеркало и видел впалый живот, до ужаса худые бока и рёбра, обтянутые кожей, узкие бёдра и тощие длинные ноги – ходячий скелет с горящим взглядом чёрно-карих глаз и копной волос, тронутых светлой краской. Собственное тело вызывало отторжение – хилое, ломкое, и Ханбин стал ходить в тренажёрный зал в дни и часы, когда было поменьше народу. Через месяцы тренировок пресс живота стал твёрдым и жилистым, на руках выделились бицепсы. Однако устоявшийся обмен веществ всё равно не позволял набрать вес; кроме того, необходимость ежеминутно беречь своё тело постепенно вынудила отбросить надежду жить, как обычный человек – редкая болезнь всё равно отпугнёт кого угодно. По природе своей люди инстинктивно тянутся к более сильным. Ким Чживон – первый, кто узнал, что Ханбин болен гемофилией и не посмотрел на него сочувственно-испуганно. В детстве глупые соседские дети шарахались от него, боялись даже коснуться – эти невежды думали, что болезнь заразна. Ким Чживон – первый, кто так быстро узнал, что Ханбин болен; первый, кому дозволено было прикоснуться, будучи совершенным незнакомцем; первый, от кого захотелось принять помощь. Дело в том, что от Чживона очень убедительно веет силой и надёжностью в радиусе нескольких метров – чтобы почувствовать это, не нужно делать ничего особенного, достаточно просто оказаться рядом. Это невозможно предотвратить, этому нельзя сопротивляться – желание довериться ему накрывает приливной волной. Ханбин не привык открываться людям настолько запросто – в конце концов, именно они ломают сильнее всего: безжалостно топчут, вытирают о тебя ноги, жестоко предают, легко выбрасывают и так в течение жизни постепенно коверкают тебя до неузнаваемости. Ханбину от этого страшно – ведь его разбить легче фарфоровой вазы. Но Чживон другой – он откуда-то знает даже, что Ханбин любит клубничные пирожные. Или не знает, а просто угадал – но вкусно ведь всё равно. Ханбин уплетает сладкое чайной ложечкой и запивает крепким кофеином, и на душе теплеет градусов на десять, а то и на все двадцать; он радостно болтает босыми ногами под столом и улыбается солнечному дню. – Если понадобятся деньги, возьмёшь вот тут, в ящике. Только не бери больше тридцати тысяч за раз. Чживон стоит в прихожей уже одетый – на нём широкие джинсы с карманами, лёгкая хлопковая футболка и зелёная бейсболка; из наушников на шее слышны громкие биты. Погода начала восстанавливаться только пару дней назад, но у него, видимо, кровь горячая, и он никогда не мёрзнет. В отличие от Ханбина – Ханбин вообще ходячее отличие, зато Чживон – нетипичный арендодатель, снабжающий своего квартиранта средствами к существованию. – Не, деньги не нужны. Купи лучше клубники на обратном пути. – Клубники? – у Чживона такой вид, будто его опрокинули, а потом снова поставили на ноги. – Угум, я очень клубнику люблю. Спасибо за пирожные, кстати! Чживон бормочет под нос о том, что «не стоит благодарности» – кондитерская попалась по пути, и он решил купить вкусненького; это не такой уж великий поступок, и он, в сущности, ничем не заслужил медовой карамели Ханбиновой улыбки, от которой сладко скручивает тугим узлом внутренности. В спальне Чживона, оказывается, примерно столько же квадратных метров, сколько и в той, что занимает он: кровать у стены, платяной шкаф от пола и до потолка и втиснутый между ним и стеной письменный стол с двумя рядами книжных полок; спокойный оттенок мебели «молочный дуб» в сочетании с яркими всплесками цветов постельного белья, полуопущенных тканевых жалюзи, компьютерного кресла и разных безделушек почему-то, как Ханбину кажется, очень в стиле Чживона – ему идут сочные, эффектные, кричащие тона. Ханбин вчера нагуглил, что значит «мизофобия»; но зараза эта, пожалуй, заходит даже слишком далеко – он заправляет смятую постель и сворачивает аккуратно вещи, брошенные на кресле, оставляя тем самым явные признаки вторжения. В глаза бросается квадратный флакон с туалетной водой на столе; жидкость в нём как жжёный янтарь – глубокого, завораживающего цвета в рассеянном, играющем в нём луче солнца из окна. Ханбин берёт его в руки и присаживается на кровать, застеленную всего минуту назад, крутит его, рассматривает; флакон выглядит дорого – как элитная парфюмерия. Очень хочется вдохнуть запах. К парфюмерии и бытовой химии у Ханбина отношение приблизительно такое же, как и к опасности – не приближаться, не соприкасаться, не взаимодействовать. Резкие, одуряющие запахи обостряют ненавистную аллергию, которой наградила его природа – нос мгновенно закладывает, кожа чешется, а мозг набивают ватой. Невыносимее всего в общественном транспорте летом, когда искусственный запах человеческого тела сплетается с натуральным – от этой едкости перед глазами чёрные круги плывут, а сознание затягивает в какой-то омут. У Ханбина в семье никто и никогда не пользовался туалетной водой – его и без того приходилось непрестанно оберегать на каждом шагу. Гель для душа, мыло, шампунь и средства для бритья у него пахнут максимально нейтрально – можно сказать, в целях самозащиты. Но память обоняния его помнит едва уловимую, приятную нотку экзотического парфюма на одежде Чживона – там, в больнице; тогда это прозрачное воспоминание осело на подкорке мозга и отказалось оформиться в слова, но сейчас раскрыло перед Ханбином истину – как бутон раскрывает лепестки. Он брызгает на тонкое запястье два раза – ударная доза для аллергика; зажмуривается и тянет носом, толком не зная даже, зачем жертвует собой. Однако дыхательные пути не закладывает, и глаза не слезятся. Парфюм насыщенно-янтарного цвета пахнет бергамотом и дыней на верхних нотках, переплетаясь с аккордом диковинного сорта чая и шлейфом из терпкого мха, интригующего кедра и мускуса – все эти оттенки аромата по отдельности расписал бы, пожалуй, разве что опытный парфюмер, подобно тому, как музыкант пишет мелодию в нотной тетради; Ханбина же вся эта симфония застаёт врасплох – настолько очаровывает его этот свежий, лёгкий, чуть горьковатый в сердцевинной ноте, почти что личный Чживонов запах. Ханбина очень сбивает с толку то, что чувствует он себя отлично, разве что сердце в груди подскакивает – как в лихорадке. Он ставит флакон на место и рассеянно берёт сложенную в стопку одежду, чтобы спрятать в шкаф. С верхних полок – как с неба – на голову летит кипа каких-то бумаг, рассыпавшихся из папки для документов. Ханбин судорожно бросается их собирать, ползая на коленках по полу, хотя понятия не имеет, в каком они должны лежать порядке. Глаза цепляются за термины – медицинские заключения, судя по всему – «…врождённая анальгезия…» «…нечувствительность к боли, высокий болевой порог…» «…холод и высокая температура не воспринимаются в качестве опасных ощущений…» «…вкус пищи отсутствует…» «…эффективного лечения не существует…» – и слова впечатываются в сознание, жгут сетчатку своим смыслом, а может, не сетчатку вовсе, а сердце с обратной стороны. Ханбин рассматривает снимки рентгена, вчитывается в написанное замысловатым врачебным почерком – однако кусочки паззла уже сложились в достаточно понятную для него картину, объясняющую все необъяснимые до этого Чживоновы странности. Чживон домой приходит во второй половине дня – в кухне как раз витают самые аппетитные запахи, от которых заурчит любой желудок и которых чувствовать он по определению не может; но сам этот оживлённый процесс готовки, само осознание, что дома он не один, согревает душу весенним солнцем. – Вкусно? – спрашивает Ханбин, глядя, как Чживон отправляет в рот всё сразу: и рис, и кимчи, и свёрнутый в ролл омлет с луком. Тот кивает, пережёвывая всё, чем набил щёки. – И что, вот так всю жизнь? – Как? – Не знаешь, какая вся эта еда на вкус… Раскосые лисьи глаза удивлённо распахиваются, смотрят на Ханбина внимательно, и он теряется, ощущая себя преступником, внезапно сдавшим себя с головой позорным признанием. – Я это… Просто одежду твою хотел сложить в шкаф… И мне на голову свалились все эти бумажки… – Ханбину мерещится, что Чживон злится – вон даже скулы заострились, и губы вытянулись узкой полоской. – Я всего-то порядок лёгкий хотел навести, правда! – стушёвывается он уже совсем, отодвигая от себя миску с пибимпапом. – Я себя больным не чувствую, – спокойно отвечает Чживон. – Но это болезнь, как ни крути… – Я не болен, – отрезает Чживон; а сердце его приятно жжёт мысль, что Ханбин ему сочувствует – что-то очень грустное и искреннее плещется в его огромных зрачках – ведь еда стоит того, чтобы жить в этом мире, и человек, ни разу не познавший разнообразия её вкуса, пожалуй, заслуживает сострадания вселенских масштабов. – А знаешь, в некоторых статьях написано, что можно развить способность распознавать вкус. Вкус ведь это тоже чувство, – тараторит Ханбин, снова воображая, что зачитывает доклад в школе. – На, попробуй, представь, что ты на реабилитации, – зачерпнув полную ложку пибимпапа, протягивает её Чживону. – Ну же, открой ротик! Чживон, мягко говоря, таким поведением немного ошарашен и даже растерян, но послушно открывает рот, как хороший мальчик. – Ой, смотри, мы поцеловались через ложку! – вдруг радостно вскрикивает Ханбин, будто всё это время лишь об этом и мечтал; у Чживона кусок не в то горло идёт, а Ханбин, встретившись с ним взглядом, тут же отводит глаза и кусает нижнюю губу, жалея о своём порыве. – Ну как, совсем ничего не ощущаешь? Остро же, просто вырви глаз! – Нет. Ничего, – отзывается Чживон, всё ещё огорошенный. Поцеловались через ложку. Срочно перезагрузиться после такой информации! – А знаешь, я в каком-то смысле вампир, – выдаёт Ханбин, соскакивая с темы, и прячет глаза за длинной чёлкой. – Чего?.. – Вот смотри. У меня гемофилия. У вампиров - порфириновая гемофилия. «Гемо» на греческом означает «кровь», «филия» - «любовь». Они же любят кровь, поэтому и используют это слово. Понимаешь, о чём я? Я точно вампир. – Чокнутый ты, а не вампир. – Кстати, некоторые продукты разжижают кровь, и я их просто не ем: чеснок, лук, морковь, апельсины, арахис, морские водоросли, рыбу. Разжиженная кровь лучше циркулирует, и тогда усиливается кровотечение. Для меня это опасно. «Господи, и как он жил всё это время?» – думают оба. – «Наверное, так же, как и я – существовал, и нормальная, обычная жизнь с её повседневными, обыденными маленькими радостями ему только снилась».