fragile.

саунд: MC Mong (ft. The Channels) – E.R __________________________________

Because the person I love is next to me.

Ханбин в кухне моет тарелки, и Чживону в своей комнате слышно, как тот громко гремит посудой. Оба переваривают то, что узнали сегодня друг о друге – и один в другом, будто в мутном зеркале, видят отражение себя. Осознание этого ощутимо бьёт где-то слева в груди – неужели он? Чашка вырывается из рук и летит на пол, разбивается с оглушительным звоном фарфора ровно на три части. Чживон возникает в дверях и видит то, чего и ожидал – любимый мамин сервиз, который он привёз с собой; тучи мгновенно сгущаются, и лицо его становится каменным – предел всё-таки должен где-то быть. Он же просил этого любителя чистоты не прикасаться к чашкам! Ханбин держит осколки в пальцах, смотрит испуганно – он сам не ожидал, что мыслями унесётся настолько далеко за пределы галактики. – Дай сюда, – цедит Чживон сквозь зубы и цепко хватает Ханбина за запястье, как тряпичную безвольную куклу. Нечто непонятное ему совершенно неожиданно прошибает насквозь, проходит невидимой субстанцией и тает в воздухе, оставляя после себя в груди осадок – как на дне стакана после допитого концентрированного сока – горячего чувства вины и саднящего раскаяния за неосторожный поступок. Он сожалеет. Правда сожалеет. Чживон отдёргивает руку, будто обжёгшись – и на один короткий миг мир для него, не знающего ни жары, ни холода, переворачивается с ног на голову и обратно. Вот опять. И буря проходит, так и не начавшись толком; Чживон как-то весь смягчается, забирает аккуратно осколки из чужой ладошки – они ведь поранить могут. В конце концов он обещал себе научиться бережности. – Я склею! – лепечет Ханбин, заглядывая в глаза. – Не нужно. Разбилась – значит, разбилась. – Неправда! Иногда и разбитое можно склеить! – настаивает Ханбин, и Чживон слышит, как дребезжит волнение в его голосе – будто он не только чашку подразумевает под этими словами. Ханбин вытаскивает в тесную прихожую низкий столик из тёмного лакированного дерева и откуда-то берёт суперклей; прикусив кончик языка, он очень сосредоточенно, стараясь не приклеиться к осколкам пальцами, мажет по стенкам разбитой чашки – словно это не чашка вовсе, а треснувшая по швам доверительная близость, ещё не окрепшая, толком не установившаяся, поэтому во что бы то ни стало её необходимо залатать. – Давай я? – Нет, я сам. – Но они же острые! – Я вообще-то умею это делать! Нет! Отдай сюда клей! Верни! Чживон наблюдает за этим действом и всё-таки не выдерживает, вырывает тюбик с клеем и в своей ручище сжимает его крепко – Ханбину эту жилистую ладонь ни за что не разжать. – Он открыт был, если что! Дурак, блин… Ханбин признал поражение, но приклеился к Чживону намертво и теперь чуть не плачет. – А что обзываться сразу? Ну хочешь, руку себе отрежу? – говорит Чживон с таким видом, будто выдвигает какое-то действительно дельное предложение. – Мне всё равно, ты же знаешь! – Что? Ты и правда больной на всю голову! – Ханбин упирается пятками в пол – совсем как упрямый ягнёнок, которого тащат на заклание; но Чживон очень сильный, гораздо сильнее, на мускулистых руках его выступают вены – такими он может в два счёта смять, поломать, скомкать, даже, наверное, исковеркать. В каменную столешницу встроен деревянный блок – в нём хранятся массивные ножи из нержавеющей стали с отточенным сверкающим лезвием; Чживон хватает один из них. – Хм, не знаю, смогу ли отрезать сразу – всё-таки левой рукой я владею хуже… Возможно, придётся кромсать, – и примеряет острое лезвие к своему запястью. – Нет, не надо! - Ханбин, уже на полном серьёзе перепуганный почти что до смерти, жмётся к нему и умоляет не. – Но не жить же тебе со мной вот так, приклеенным намертво. Ты не бойся, я-то жив буду, – уговаривает его Чживон и заносит тяжёлый нож в воздухе. – Нет! Я согласен, только не делай этого! Будем жить так, пускай! Ханбин вскрикивает и порывисто бросается на шею, обвивает свободной рукой; нож замирает на своей траектории, вместе с ним и Чживон. Верно, на этот раз его тупая шутка перешла все границы, и он едва не довёл человека до нервного срыва; он ожидал чего угодно, но только не этого. Ханбин дышит загнанно, прижимается всем телом и тычется носом в ключицу, как слепой котёнок – и это выходит у него настолько трогательно и несёт в себе так много скрытого смысла, что Чживон готов сломать стрелки часов, лишь бы время остановилось в этот самый момент, и объятия не размыкались. – У меня для тебя хорошая новость: я пошутил. – Что? – Ханбин поднимает голову, его прекрасные шоколадные глаза уже на мокром месте. – Так это шутка была? И Чживон себе сразу кажется самым большим мудаком на свете, отъявленной сволочью, мерзким ублюдком. – У меня клубника есть… Хочешь? – как бы в оправдание тут же предлагает он – неуверенно, ведь если бы взгляд мог убивать, он, вероятнее всего, был бы уже покойником. Ханбин не верит своим ушам – сердечко у него в груди до сих пор колотится загнанной ланью, разгоняя по венам бешеную дозу адреналина, оглушающую бедный организм; рассудок мутится от головокружительно приятных аккордов парфюма на смугловатой коже Чживоновой шеи. Ханбин заглядывает в бездны его зрачков – чернющие, почти затопившие кофейную радужку, ибо для Чживона это тоже слишком близко – и теряет связь с реальностью совсем. Сизые облака причудливой формы невесомо плывут в ослепительно жёлтом небе – на закате в своей палитре солнце умудряется сочетать несочетаемое, перед наступлением темноты расплёскивая самый яркий свет. За окном гремит очередной поезд. Весь район утопает в сладости цветения фруктовых деревьев – птицы сходят с ума и щебечут без умолку. Внешний мир тоже наполнен музыкой, и сердце трепещет от её красоты. Тёплый весенний вечер опускается тихо, плавно, не спеша, пробираясь через приоткрытое окно в комнату на чердаке, где вынужденная близость сидящих там – во многом благодаря вытекшему из тюбика суперклею – делает сползающие на город сумерки какими-то по-новому значимыми, особенными, непохожими на все остальные, проведённые в тотальном одиночестве. Между ними – блюдо с клубникой и немного неловкое молчание. Клубника спелая и очень вкусная, хотя и импортная, но крупная и сочная – и Ханбин вроде как даже оттаивает, ведь деваться-то ему всё равно некуда. Слабо утешает то, что приклеился он левой, а не правой рукой – но от этого, в общем-то, не легче. Ханбин обхватывает ягоду губами и ест её совсем как кролик. В этой комнате ему очень нравится; тахта под ним большая и удобная, но дело даже не только в этом. Чживоново плечо рядом внушает ощущение абсолютного комфорта и умиротворения, но сам он, безусловно, придурок – Ханбин всё ещё искрится обидой, не подозревая, что по невидимым электрическим проводам зарядами тока Чживону посылает весь свой букет контрастных эмоций. Ханбин забирается ему под кожу – потоками энергии, окрашенной мыслями – и Чживон получает огромное преимущество. Он прислушивается к тому, что словами выразить невозможно – будто пробирается наощупь в тьме; но главное ведь начинаешь видеть, как только закрываешь глаза – сердцем. Чживон тянется за пледом и тянет за собой Ханбина – они сцеплены крепко-накрепко, и одному поневоле придётся повторять действия другого, они ведь вместе уже мыли клубнику до этого, а потом взбирались по крутой деревянной лестнице на второй этаж, под крышу, поддерживая равновесие друг друга; он кладёт его тому на колени, чтоб укрыл босые ноги и накинул на худые плечи в тонкой футболке – возможности переодеться до завтрашнего дня наверняка не будет. Сам Чживон одет в одну только майку и домашние шорты, но его тело перепады температуры воспринимает отличным от других людей образом. Ну спасибо – и на душе у обоих разливается горячее тепло. – А хочешь, расскажу секрет? – разрывает, наконец, молчание Чживон. Он вообще не любит и не умеет долго молчать. Ханбин косится – обидка обидкой, а любопытная сторона его натуры поднимает голову на слове «секрет». – Я до чёртиков люблю клубнику. А знаешь, почему? Это единственное, вкусом чего я могу наслаждаться. Вот это поворот! Ханбин разом забывает, что злился и что Чживон – тот ещё придурок, и смотрит на него, как на живой экспонат в музее. – То есть как это? Чживон театрально выдерживает паузу, убедившись, что возбудил неподдельный интерес – у Ханбина аж глаза заблестели. – Никто не знает, чем это объяснить. У родителей есть дом с большим земельным участком, и с самого моего детства они выращивали клубнику. Они и сейчас выращивают, – в его голосе мелькнула толика грусти. – Мама долго надеялась, что вкусовые ощущения проснутся и к другой еде. Ну а потом перестала надеяться, в общем. – Ты серьёзно? Не обманываешь меня сейчас? – прищурив глаза, Ханбин сканирует взглядом – как детектором лжи – у него, кажется, начинает иммунитет вырабатываться к Чживонову чувству юмора, а жаль, весело ведь было. – Серьёзнее не бывает. Ты ж пирожные вчера уплетал с клубничным суфле – я их обожаю. Они так вкусно клубникой пахнут. – То есть вкуса самого пирожного не чувствуешь, просто запах нравится? – Угум. – И всё-таки это… невероятно. А с запахами у тебя как? В смысле, с остальными. Я читал, что восприятие всех органов чувств нарушено. – Ну, они… размытые. Я их как будто издалека ощущаю. Это если запах сильный и насыщенный или находится где-то совсем поблизости. А вообще удовольствие от еды я в основном от запахов только и получаю. – Значит, клубника делает тебя… полноценным что ли?.. – задумчиво склонив голову набок, подводит вывод Ханбин. – Ну, типа того, – отвечает Чживон – он только сейчас на этот необычный фактор посмотрел в таком ключе. – Тогда на, кушай побольше, – говорит Ханбин, поднося ко рту спелую ягоду – предлагает откусить от неё из его рук. Губы у Ханбина алые от съеденной клубники и, надо думать, сладкие – Чживон смотрит на них и перекатывает воображаемый вкус на языке; пухлые, чётко очерченные, слегка приоткрытые – и наверняка вкуснее клубничного суфле. – Знаешь, я тут понял, что в туалет хочу, – вдруг изрекает Чживон – ему очень интересно, клюнет ли этот наивный на его удочку снова. – А ты потерпеть не можешь? – у Ханбина, похоже, ментал брейкдаун – пришло время ему узнать не только положительные стороны их прочного физического контакта. – Нет, конечно. Терпеть вредно. Они спускаются по лестнице уже в потёмках. Ханбин осторожно и нарочито медленно переставляет ноги по ступенькам. – А мне что же, заходить с тобой? – Ну, если ты очень захочешь, выгонять не стану. Я же одной левой долго копаться буду. – Не хочу! – поспешно и перепуганно отвечает Ханбин, почти вскрикивает, а Чживон смеётся беззвучным смехом. «Так вот, должно быть, как чувствуют себя сиамские близнецы. И так они живут всю жизнь, не имея не малейшей надежды на личное пространство. Боже, как же им, наверное, тяжко!» – горько плачет про себя Ханбин, сидя у двери в смежную с туалетом ванную с просунутой в проём рукой, и изо всех сил пытается не слушать, как Чживон справляет нужду. Хорошо ещё, что темнота скрывает его пылающие от стыда щёки – ведь это же неправильно и чересчур интимно; а ещё очень страшно самому захотеть по нужде – и Ханбин решает не пить никаких жидкостей до самого утра. Чживону нравится Ханбина выбивать из равновесия – он хочет увидеть, когда тот сделает неверный шаг и оступится. Сам он уже на грани – от Ханбина искрит всем тем, что творится у него внутри. И тогда он обязательно его подхватит. Они ложатся спать на верхнем этаже, на мягкой и широкой тахте – так больше вероятности держаться за руки, но держать дистанцию. Ночь уже спустилась с небес, и желтоватый, как сыр, луч лунного света прилёг на пол, разгоняя тьму. В комнате свежо, но сон никак не идёт. Мысли переплетаются друг с другом, а наболевшее просится наружу. – Так как мне называть тебя? – негромко спрашивает Ханбин. – Хёном? – Можешь просто по имени. – Просто… Чживон? Ты уверен? – Конечно. Я полжизни прожил в Америке, и там меня звали просто Бобби. – Ты жил в Америке? Чживону одного короткого вопроса достаточно – и он вскрывает всю свою двадцатилетнюю жизнь. Рассказывает, что ему было около пяти месяцев, когда родители поняли – с ребёнком что-то не так. Когда стали резаться зубы, он не плакал – начал жевать свой язык, и мама отвезла его к педиатру. После прохождения разных анализов и тестов и отсутствия реакции на них стало ясно, что у мальчика редкая врождённая болезнь, которая встречается лишь у одного человека из миллиона. Он рос, мама с папой одевали на него шлем, наколенники, очки, чтобы защитить – при многочисленных травмах анальгезия может вызвать сбой в физическом развитии. Чживон часто не ходил в школу, в детстве почти жил по больницам – постоянно калечился и болел. Однажды катался на роликах и сломал ногу, но так и не заметил бы, если бы кто-то не отреагировал на залитую кровью штанину. Признания выливаются из него одно за другим, будто невидимая плотина рухнула внутри. Подростком он то и дело встревал в драки – уже тогда Чживон окреп, занимался спортом, источал силу и уверенность и не страшился боли, поэтому так называемые друзья липли к нему, как мухи, и подговаривали на стычки. Постепенно это затянуло – высокий болевой порог и нечувствительность возвышали его над остальными. Чживон продолжал попадать в больницу и снова рвался в бой, стоило покинуть стерильные стены – вопрос как далеко он может зайти? встал для него боком, и он решил жить, чтобы найти свой лимит, конечную точку, в которой он погаснет. Пока не осознал, что стал кровожадным, завидуя тем, кто испытывал боль, истекая кровью. Попробовал вместо этого заняться музыкой, чтобы слить всё то, что пожирало душу – и у него получилось, стало отдушиной, возможно, даже смыслом жизни. Впрочем, не слишком разительно изменило его: он стал непутёвым парнем, плюющимся агрессивным рэпом и матершиной, бьющим жёсткими битами и кидающим вызовы на дисс – привычка ходить по краю пропасти никуда не делась. Для Ханбина всё это – откровение. Он сравнивает только что услышанное с тем, как жил свои девятнадцать лет – и выглядит это примерно как написанная через копирку история. Он рос на инъекциях – уколы, иголки, шприцы – и чаще видел больничные стены, чем школьные. Мама одевала ему на голову шлем, на руки – длинные носки. Ханбин не знал, что такое детские игры, веселье и домашние животные. У него были репетиторы, обучение на дому и собственные увлечения – чтение и музыка. В подростковом возрасте он начал писать стихи, потом тексты и обрёл во всём этом свой воображаемый мир. Они долго молчат, выговорившись, – оба впервые о своей жизни кому-то сказали так много. «Наверное, у сиамских близнецов так же – они знают друг о друге всё, ведь у них одно тело на двоих», – не даёт Ханбину покоя всё та же мысль. Он осмысливает, и ему кажется, что Чживон не договаривает – нет связи между начальным и конечным пунктом, между американским школьником-оторвой и парнем, который лежит сейчас рядом с ним. Ханбин снова вспоминает детство, потом юношество. «Тот, кто тебе предназначен, будет твоей противоположностью, но с похожей судьбой», – так говорила Ханбину мама и до совершеннолетия, и после его наступления; он же считал, что она жалеет его, по-хорошему, по-доброму – или просто не верит, в этом мире, где все друг другу предназначены, её любимому, больному, драгоценному сыну суждено остаться одному. Откуда маме было знать? Чживон тоже роется в своей памяти. Когда ему было пятнадцать, мать отвела его к гадалке. «Человек, с которым тебя соединила Вселенная, будет во всём от тебя отличаться и во всём понимать. – Но как я узнаю его? – Вы будете говорить на одном языке». В свои нетерпеливые пятнадцать, когда хочется конкретных ответов на поставленные вопросы, Чживон всё это посчитал глупостью, а через пару лет уехал обратно – в страну, где он родился – оставив родителей за океаном. Слова эти крутятся на языке у обоих. Ханбин раздумывает, рассказать ли – есть ведь ещё злосчастная аллергия, отступившая перед ароматом Чживонова дорогого парфюма. Чживону тоже есть что добавить – его, флегматичного, равнодушного, лишённого целой гаммы ощущений, привычных для обычного человека, но недоступных для него, этот хрупкий, как хрустальное изделие, парень, белый кактус по своей натуре, в короткий срок заставил испытать боль, жар, тепло прикосновений и физическое желание, а ещё рядом с ним сердце бьётся о рёбра как сумасшедшее. Кажется, Ханбин плачет – слёзы из закрытых глаз текут солёными дорожками. Он придвигается ближе и укрывает их обоих пледом – под таким даже зимой спать жарко. «Это не клубника меня полноценным делает, а он».