Одержимость

      База ПОРОКа напоминала огромный айсберг посреди песчаного океана. Возвышаясь над землей лишь на два этажа, она глубоко уходила вниз. Больше сотни этажей связывали между собой скоростные лифты: так паутина охватывает ветви раскидистого дерева. Можно перемещаться и вверх, и в стороны, главное, не запутаться в кнопках.       В свой первый день в ПОРОКе Томас заблудился. Отстал от суетливого мужчины с непривычным акцентом, побродил по коридору, а потом нашел лифт. Светлая просторная кабина его успокоила: здесь не было надоедливого механического треска, кнопки выглядели разноцветными леденцами, к которым так и хотелось протянуть руку, погладить блестящий гладкий пластик.       Тогда он был слишком мал, поэтому смог достать только до нижнего края панели и сам того не ведая, спустился на этаж интенсивных опытов. Когда дверь бесшумно скользнула в сторону, перед глазами замельтешили белые халаты и стальные каталки. Мужчины и женщины деловито перевозили окровавленные, лишенные конечностей тела из одной комнаты в другую, перекрикивались и даже шутили.       Шум там стоял невероятный. Среди монотонного скрежета колесиков о кафель, торопливые команды и смех, можно было различить нечеловеческие стоны. Эти устрашающие звуки больше походили на вопли животных, но издавали их распятые на каталках люди.       Томас до того перепугался, что закричал. Смаргивая слезы, он забарабанил кулаками по панели, но было уже поздно. Его обнаружили. Что случилось потом он забыл — в памяти остался чей-то недовольный громкий голос и острая боль в предплечье.       Теперь Томас запросто ориентировался в своем новом доме: знал наизусть все шестизначные номера сотен исследовательских лабораторий; не глядя, тыкал по кнопкам лифта; выучил слепые пятна видеонаблюдения; и, конечно же, разузнал, когда на том или ином этаже пустынно и можно без труда провернуть что-то секретное.       Чтобы избавиться от украденного ключа, надо было встать раньше обычного, как можно быстрее пересечь жилую зону и спуститься на этаж технического сектора. На такой далекий путь Томас отважился не сразу: после пережитого унижения выходить из комнаты не хотелось. Но и держать ключ при себе слишком рискованно. Если не уничтожить улику, в любой момент могло прилететь за погром.       Лавируя между запутанной сети водосточных фильтров и крытых резервуаров с септиком, Томас целенаправленно продвигался к большой серебристой трубе. Неказистая уродливая конструкция не только измельчала в пыль любые предметы, но и высвечивала на маленьком окошке переработанный объем.       Закинув ключ в темное жерло трубы, Томас настороженно оглянулся. Нет, позади никого. Только змеевидные коммуникации в неровном свете моргающих люминесцентных ламп.       После двойного монотонного писка микрокомпьютер измельчителя выдал всего две унции. А ведь ключ для своих скромных размеров был тяжеловат. Но думать об этом некогда: уже скоро рассвет, а значит, нагрянет охрана с утренним обходом.       Томас поспешил назад в жилую зону, но по пути подсунул Дженсону под дверь комнаты записку. В ней красочно сообщалось, что сердечные муки ослабили его здоровье и теперь придется взять самовольный отгул.       После рискованной прогулки хотелось наброситься на любую еду, но в столовую он пойти не осмелился. Не хватало еще встретить там Николая. Навязчивые мысли о завтраке Томас приглушил мечтами: Дженсон обязательно захочет его навестить.       Вместо возлюбленного явилась Тереза. С собой она принесла контейнеры с котлетами и салатом, одноразовые тарелки и пакет сока. Изображать больного на голодный желудок Томасу не удалось, поэтому пришлось не только помириться, но и все ей рассказать.       Тереза всегда была хорошей слушательницей. Она никогда не перебивала, чтобы вставить пару-тройку важных комментариев, а просто смотрела немигающими холодными глазами и молча поджимала губы, когда подробности казались ей чересчур непристойными.       Когда Томас закончил невеселую историю взлома, она сказала:       — Том, это мерзкий поступок, но ты ведь и так это знаешь, правда? Пора сделать вывод и принять правильное решение.       — Какое же?       Они сидели на его кровати, причем так близко друг к другу, что почти соприкасались плечами. Томас испугался, что Тереза опять начнет предлагать себя или придумает нечто подобное, но она его удивила.       — Я прекрасно понимаю твои чувства, — серьезным тоном произнесла Тереза. — Неразделенная любовь может резать сильнее ножа. Причем делать это очень медленно, наслаждаясь каждой оставленной раной. Главное, ты должен уяснить одно: Дженсон никогда тебе не достанется. Когда ты это примешь, сможешь двигаться дальше.       — Не могу, — Томас отчаянно замотал головой. — Я чувствую нашу связь, он моя судьба. Он здесь для меня, как и я для него, понимаешь?       Тереза посмотрела на него как на сумасшедшего. Потом перевела взгляд на журнальный столик, где среди тарелок с остатками завтрака высилась неровная башня из книг.       — Ты слишком много читаешь мусорной литературы, — она презрительно сощурилась на Шекспира и Байрона. — Очнись, Том, цивилизация погибла, ее плоды теперь ничего не значат.       — Это не мусор, — пробубнил Томас. — Ты хоть знаешь, как трудно было их достать?       — Ава Пейдж дала тебе слишком много прав.       Разговор не заладился, и Тереза ушла, но перед уходом пообещала, что будет приносить ему из столовой еду и оставлять возле двери. Теперь Томас мог просидеть у себя в комнате до приезда Авы Пейдж.       На третий день его внезапно навестил Ньют. Тройной стук повторился с пятисекундной задержкой, значит, снаружи кто-то из друзей.       Томас открыл дверь и сразу втянул Ньюта внутрь.       — Минхо стащил ключ-карту, — поделился Ньют после объятий. — Его посадили в карцер, а я, пока все не выяснилось, рванул к тебе.       — А если бы тебя поймали?       — Ерунда, — отмахнулся Ньют. — Карцера я не боюсь.       Затем он обрушил на Томаса целый ворох новостей, что накопились за эти дни. В основном это были жалобы на муштру и скучные занятия, сплетни о жизни подростковых группировок — бесконечные смены главарей и драки за сладости.       Потом Томас, к восторгу Ньюта, достал настольную игру, и они сосредоточились на карточках и фишках. Но азарт быстро угас и сменился полусонным оцепенением.       Ньют отказался уходить, залез на кровать и, дождавшись, когда Томас ляжет рядом, спросил:       — Томми, а ты уже делал это с мистером Дженсоном или еще с кем-нибудь?       Он густо покраснел, отчего стал еще очаровательнее.       — Ну… вообще-то, нет. — Томас замялся. — Я даже ни с кем еще не целовался.       Чтобы отвлечь от скользкой темы, он вытащил из закромов тумбочки конфеты с клубничной начинкой. За пять минут на простыне остались лишь шуршащие фантики да липкие следы розовой нуги.       Облизав пальцы, Ньют внезапно предложил:       — Я могу научить тебя целоваться. Это довольно легко.       — А тебя кто научил?       Стыд прошел, сменившись волнением и недовольством.       — Так, девочка одна, — пожал плечами Ньют, всем своим видом показывая, что для него целоваться с малознакомыми людьми само собой разумеющееся.       Томас подскочил как ужаленный. Он в одно мгновение накинулся на Ньюта, скрутил ему за спиной руки и зло потребовал:       — Признавайся, кто это был.       Ньют чуть не плакал. Дрыгал ногами, извивался всем телом, но силы были неравны.       — Эллис! — не своим голосом завопил Ньют. — Это была Эллис!       Томас тут же отпустил его. Ньют отполз от него подальше, прижал к себе подушку и застыл, испуганно вцепившись в нее.       — Эллис тебе не подходит.       В старшей учебной группе о ней ходили разные слухи. Якобы одно время она спала со всеми без разбора, а теперь остановилась на худых блондинах. Значит, Ньют в опасности.       Ничего, он найдет способ от нее избавиться. Ему, как младшему лаборанту, позволяли проводить тестирования и принимать экзамены. Если подделать результаты теста, и дать девчонке отрицательные рекомендации, с ней, можно сказать, покончено. Ее последним пристанищем станет бордель, куда попадали все глуповатые объекты. Раз Эллис шлюха, там ей самое место — будет ублажать сотрудников и гостей ПОРОКа.       Пока он размышлял, Ньют подхватил свою обувь и кинулся к двери. Томас бросился ему наперерез, преодолел слабое сопротивление, прижал к себе и прошептал:       — Прости, малыш, я совсем не хотел делать тебе больно.

***

      Весь следующий день Томас провел в учебном комплексе. Понаблюдал за перепуганными новичками, поработал ассистентом в трех экспериментальных командах и под конец восьмичасовой смены договорился с наставником о тестировании в старшей учебной группе.       Теперь Эллис точно отправится в бордель. На душе было так весело и легко, что Томас, почувствовав прилив вдохновения, сочинил длинное, наполненное красочными фантазиями письмо и подложил его Дженсону под дверь лаборатории. Входить туда он не осмелился, да и задерживаться на этаже вирусологии слишком опасно. Николай мог объявиться в любую минуту.       Томас вновь заперся в своей комнате, но когда настал вечер, настолько измучился тоской и желанием повидаться с возлюбленным, что не находил себе места. Он пытался отвлечься, но любое дело не ладилось, мысли путались, превращаясь в студенистое желе.       Промучившись до самой ночи, Томас написал очередное письмо и, заглушив страх, прокрался к комнате Дженсона. Протолкнул сложенный вдвое тетрадный лист под щель между полом и дверью и на секунду задумался. Если за эти дни Николай так и не объявился, значит, опасность миновала.       А вдруг они с Дженсоном вообще расстались? Крепкий союз в нынешнем мире редкость.       Чтобы подтвердить волнительную догадку, Томас прислушался. Но дубовая поверхность была прочной и не пропускала звуки, поэтому пришлось выбрать место поудачнее.       Томас огляделся по сторонам, лег на пол и прижался ухом к щели. Теперь он различал чей-то приглушенный голос, едва уловимое шуршание и скрип не то половиц, не то терзаемой кровати.       Горло сжало в тиски. Все-таки Дженсон не бросил Николая: наверняка они занимаются более приятным делом, чем подслушивание чужих тайн на жестком неудобном полу. Возмущение вперемешку с ненавистью заставило Томаса сесть. Теперь хотелось одного: сбежать к себе в комнату и забыть об этом никчемном поступке.       Только он собрался встать, как что-то тяжелое обрушилось ему на лоб. В ушах раздался треск, в глазах потемнело. Томас закричал, прикрыл голову руками.       — Подслушивать вздумал, маленький паршивец?       Насмешливый голос Дженсона заставил затихнуть, подавить стон.       — Дать ему хорошего пинка? — спросил Николай.       Томас зажмурился, но вместо удара чьи-то сильные руки подняли его с пола и втолкнули в комнату.       Лоб нестерпимо болел, на левом ухе оказалась кровь, но это все ерунда. И пусть возлюбленный выглядел так, будто его только что поимели — облизывал распухшие губы, растирал пальцами цепочку свежих засосов, спускающихся от шеи к вырезу халата — появился шанс исполнить заветную мечту.       Томас быстро огляделся, приметил на маленьком столике два стакана и полупустую бутылку вина, и, насколько ему позволяло распухшее ухо, с улыбкой выдохнул:       — Я люблю вас… Уильям… позвольте быть рядом.       Дженсон брезгливо поморщился.       — Придумай уже что-нибудь пооригинальнее девичьих стенаний о любви.       Не успел Томас опомниться, как Николай оттеснил его к противоположной стене и заставил сесть в кресло. Дженсон вытащил из нижнего ящика комода тетрадный лист, развернул и со смешком прочел:       — Я ощущаю пустоту, заполни меня собою. Поставь меня на колени, дай напиться твоим живительным нектаром.       Николай поддержал его раскатистым гоготом. Томас от стыда готов был провалиться сквозь землю, не ожидал он, что собственные слова звучат так глупо.       Дженсон и не думал останавливаться. Театральным жестом перевернул лист и продолжил:       — Бей меня, унижай, сделай своей игрушкой, я готов на все ради одного твоего взгляда.       Николай чуть ли не пополам согнулся от смеха, Дженсону тоже не удалось долго оставаться серьезным. Томас вжался в кресло, и только гордость не позволяла ему уйти. Да и разве ему позволят? Николай будто специально встал напротив и, несмотря на веселье, из вида его не упускал.       — Томас, ты правда готов на все, или это только слова? — внезапно суровым тоном спросил Дженсон.       Глумливый смех тут же был ему прощен. Томас поймал его взгляд и кивнул.       — Тогда встань к стене и спусти штаны, — приказал Дженсон.       Томас мгновенно вскочил и ринулся вперед, чуть не врезавшись в Николая. Трясущимися руками расстегнул джинсы, сдернул их вместе с трусами и обернулся.       Дженсон неторопливо подошел к нему, подозвал Николая взмахом руки.       — Ник, возьми ремень и угости этого наглеца парочкой ударов.       Томас уже собирался возмутиться, что русская тварь к нему не прикоснется, но в это время Николай тихо проговорил:       — Уилл, я думаю Томасу пора спать.       Дженсон недобро ухмыльнулся, а затем одним рывком выдернул из брюк Николая ремень.       — Ревнуешь к жалкому мальчишке?       — А то я не знаю, как тебя возбуждает порка.       Что ж, ненавистного соперника можно и потерпеть. Томас прижал вспотевшие ладони к пружинистой поверхности обоев, призывно отставил ягодицы и прогнулся в пояснице. Главное, показать, что он готов ко всему.       Первый удар оказался совсем слабым, но Томас все равно застонал, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно сексуальнее.       — Бей сильнее, — посоветовал Дженсон. — Я хочу посмотреть из чего сделана его любовь.       Удары обрушились сплошной болезненной лавиной. Раз за разом они жалили кожу, раскаляли ее, кусали острыми зубами.       Теперь он не притворялся: стонал и задыхался от слез. Ноги подгибались, и в какой-то момент Томас позволил себе скользнуть на пол — к передышке и спасению. От боли мутило, но одновременно в паху стало мучительно сладко.       Томас украдкой вытер слезы и понадеялся, что вот сейчас ему воздастся, но Дженсон даже не смотрел на него, утянув Николая в долгий поцелуй.       — Уильям… — прохрипел Томас. — А как же я?       Дженсон перестал терзать рот Николая, погладил его по груди и сказал:       — А теперь, Ник, Томас у тебя отсосет.       Ответом ему был удар по руке и ругань на тарабарском языке.       — Сейчас же выстави его или я уйду, — потребовал Николай.       — Я предложил тебе минет, а ты меня бьешь? — Дженсон демонстративно потер тыльную сторону ладони. — Давай же, Ник, разве ты не хочешь развлечься?       Томас внимательно наблюдал за их спором и молился, лишь бы они поссорились. Тогда-то он своего шанса не упустит.       Но когда Николай зашагал к двери, Дженсон подскочил к Томасу и прошипел:       — А ты чего ждешь, маленький гаденыш? Пшел отсюда!