Солдаты Империи

      Азг Ренгот и несколько человек из его команды дрались с воинами Фарентины уже на борту галеаса, того самого, от которого шёл тот же смрадный запах, свойственный всему молочно-белому мареву, только значительно сильнее. Дышать нордлингам было тяжело, а вот южане, как ни странно, почти не страдали от этой вони. Да и силы были не равны. Взобравшись по вёслам наверх и перемахнув через борт, уже уставшие и замёрзшие смельчаки оказались впятером против вдесятеро превосходящего противника и на другом конце корабля от места, где стояла жаровня, источавшая ядовитый для них запах.Что ж, задача была не из лёгких, но Ренгот понимал, что другого шанса может не быть. Ни у кого. И прозвучавший над галеасом боевой клич взорвал вязкую тишину. Клич не успел стихнуть, как вдруг с драккаров ему ответили песней. Его любимой боевой песней о поединке Заревого дракона с ужасной медузой. Азг снова издал клич, на этот раз звучащий не отчаянно, но победно, пусть и отчасти заглушённый песней воинов Форейраны. И фарентинцы дрогнули. Бежать им, конечно, некуда, да и воинов бывалых среди них предостаточно, но усомнившихся, растерявшихся и попросту испугавшихся неожиданного нападения тоже оказалось немало. Прав молодой ярл, прав! В рукопашной каждый нордлинг стоит десятка южан, особенно когда они уже сбились в толпу и мешают друг другу.       Главное — теперь добраться до носовой части, к колдовской жаровне. И пока тело делало то, чему было обучено и к чему привыкло, и делало это хорошо — рослый грозный азг со своим топором шёл к своей цели сквозь строй врагов, как нож сквозь масло. Теряя боевых товарищей, силы, кровь, наконец — ибо много, слишком уж много их оказалось на его пути, а идти всего каких-то полтора десятка шагов — уже меньше трети первоначального расстояния, а вот дышать и вовсе тяжело, то ли от раны в груди (кто-то всё же достал его мечом), то ли от смрада этого ядовитого, то ли от холода, что так и не ушёл из его груди после ледяной воды несмотря на горячий бой… Но вот, взятый у очередного павшего к его ногам меч в его руке может ещё пару раз и поднимется на следующего противника, но победу вряд ли принесёт и потому уже летит в сторону заветной цели, в ту же секунду опрокидывая жаровню на доски. Раздаётся разочарованный вой, ругань и непонятное, зловещее бормотание вдруг проявившегося сквозь туман какого-то странного человека в развевающейся накидке, пытавшегося собрать угли обратно в жаровню… И на последней секунде словно молния пронеслась мысль — эх, была не была! И огромный топор, весь покрытый рисунками диковинных рыб, которым так гордился Ренгот, полетел следом за трофейным мечом… И, падая, азг уже не видел, не мог видеть, как рухнул замертво тот зловещий фарентинец с черепом, раскроенным добротно наточенным лезвием лучшего топора старого Харга.       Только последний глоток воздуха перед тем, как сердце азга Ренгота перестало вдруг биться, оказался чистым и свеже-морозным…

***

      Ригорт напряжённо всматривался вперёд, надеясь первым увидеть и понять, что происходит, и, может даже, успеть принять меры. Вдруг удастся вовремя увернуться от неожиданного и в то же время — ожидаемого столкновения? Или перескочить на борт противника и вступить в бой прежде, чем фарентинцы опомнятся? Там, впереди, а теперь уже всё ближе и ближе, кипел бой. Пусть не всегда в пользу нордлингов, но он отнимал силы у воинов Фарентины, вселяя в них страх и неуверенность.       Ветер менялся, вольно или невольно помогая морскому народу, и всё больше усиливался, правда пока не перерастая в шторм; крики, лязг стали, скрип мокрого дерева становились всё ближе и явственнее. Отдельные кличи и проклятия уже можно было даже различить. Да и молочно-белая хмарь, сводившая с ума, словно дурман, и мешавшая здраво мыслить, кажется, таяла, истончалась, становясь прозрачнее, но темнее и серее, переходя из глухой мглы в предрассветные сумерки, которые, впрочем, медленно, но неотвратимо светлели.       От напряжённого ожидания Ригорта била дрожь. И в момент, когда он уже готов был очертя голову рвануться вперёд, сиганув с носа драккара в гремящую и кричащую, но неодолимо притягивающую неизвестность, внезапно налетевший шквал сорвал остатки колдовской завесы, открыв взорам нордлингов цепь из более чем десяти фарентинских галеасов частоколом преграждавших путь к свободе.       От неожиданности Ригорт чуть не потерял равновесие и едва не свалился на дощатый настил, удержавшись на ногах только благодаря поддержавшему его Рангвару. Открывшаяся перед ним картина поражала своей яркостью и четкостью, и молодой ярл, застыв, как изваяние, наблюдал, как на фоне серого предрассветного неба выделяется фарентинский флот.       Нордлинги не зря считались отчаянными смельчаками. От нового боевого клича морского народа дрогнуло небо, выкатывая красноватый, сквозь облака — почти пурпурный, — диск солнца. На краткий миг вдруг застыли волны, и тут же драккары яростно устремились вперед, между стоявшими парами галеасами, в просветы, которые казались шире, пусть и не намного.       — Втянуть вёсла! Лучники! Поджигайте стрелы! Поднять парус! — новые азги кораблей вместо ушедших ночью оказались не хуже своих предшественников. Команды следовали одна за другой и выполнялись незамедлительно. Да, пять драккаров против почти втрое превосходящего флота южан, да ещё и с весьма неполными командами вследствие ночной вылазки, возможно показались бы не слишком серьёзной помехой, но, как говорят, не можешь убить дракона — не бей его хворостиной…       И драккары на полной скорости вклинивались между галеасами, треща бортами и ломая вёсла, которые фарентинцы так предусмотрительно и, как оказалось, весьма неосторожно держали наготове на случай погони или маневра…       Ветер тоже был не на стороне осаждающих — наполняя паруса нордлингов и раздувая огонь от зажжённых стрел в пожар, создавая на галеасах суматоху и панику. Фарентинцы в ужасе метались по своим кораблям, не понимая, как эти нордлинги отважились! — и как одновременно тушить пожар, отстреливаться, драться с теми, кто всё-таки перепрыгнул на их корабли, как пытаться развернуть свои суда и заклинить между галеасами и не дать выскользнуть драккарам из тех ловушек, почти мышеловок, в которые они сами полезли… Но…       Это оказалось не так-то просто. Связанные между собой вёсла тех галеасов, что стояли ночью чересчур близко друг к другу, вырывались из рук гребцов, вывихивая тем руки и вышибая челюсти, ломались, падали в воду, увлекаемые вёслами с соседнего галеаса, и делали любые манёвры либо опасными, либо бессмысленными и безрезультатными. Да ещё и борта драккаров были, пусть и не намного, но выше и круче, чем у фарентинских посудин, что позволяло нордлингам стрелять из луков с более выгодных позиций. Ошалевшие и выдохшиеся фарентинцы могли лишь беспомощно наблюдать, как медленно, но неотвратимо продвигались вперёд драккары, подгоняемые окрепшим ветром, уже со всей мочи дувшим в паруса нордлингов. Ловушка оказалась недостаточно прочной для яростных и дерзких сынов Форейраны.