Недо-помощница с того света

      Нет ничего прекраснее, чем в свой долгожданный, великолепный в обилии лени и нежнейшего покоя выходной… быть греховно подорванной с кровати криком.       — Вивьен Дюпре!       С громким глухим плюхом одна печально известная тушка плавно пикирует в далеко не пушистые и мягкие или даже банально не твердые объятия пола. После чего, подорвавшись, словно невзначай в прорубь окунулась, я дезориентировано оглядываюсь по сторонам, лепеча:       — А, что, где пожар? Что горит? Или кто?.. — бросаю-таки взгляд на безбожника, осквернившего мой покой. — А-а-а… — понимающе хмыкаю, глядя на стремительно заливающуюся краской — от злости или от стыда, кто знает, Маринетт, стоящую в устрашающей многообещающей — страданий, в основном — позе. Но на меня не действует. Особо сильно.       — Вивьен, — стараясь поубавить в голосе жаждущие крови нотки, начинает Маринетт. Получается… из рук вон плохо, когда брюнетка продолжает: — Я же тебе говорила…       — А-а! — с еще большей, чем прежде, веселой ухмылкой восклицаю я, будто бы крайне удивленно. Не-не, Маринетт, твоя соседка… очень и очень мстительна! — Ты про то, что к нам в гости заглянет некто очаровательный, обаятельный, прямо кексик, а не человек мужского пола? Да-да, что-то такое припоминаю, — ехидно добавляю, глядя на пунцовую Дюпэн-Чэн и немного не в своей тарелке стоящего рядом с ней в дверном проеме этого самого очаровательного кексика.       — Э-эм… — пытаясь разрядить обстановку, немного смущенно начинает Адриан. — Привет, Ви! Классная пижама, — веселыми зелеными глазами, точно цветущая весной трава, оглядывая меня с ног до головы, добавляет с виду невинная принцесса, за чьей амплуа кроется далекий от лика святых котяра. Немного, правда, задержавшись этими самыми глазами на розовой футболке, любезно мне одолженной Маринетт, с кучей маленьких черных котят по всему изделию.       Я хмуро киваю в ответ, обиженно до глубины души глядя на Агреста из-под сведенных на переносице бровей. Это не я выбирала футболку! Взгляд мной невольно задерживается на брюнетке, старательно прячущей ухмылку похлещи чеширской. После чего не спеша нагибаюсь за одной важной вещью, цель которой нести только лишь добро… и справедливость!       Перемахивая кометой через всю комнатку, розовая подушка точным выстрелом попадает прямиком в…       — Ну-у, так не честно! — глядя на Адриана, автоматом поймавшего объект, летящий в замершую на месте Маринетт, удрученно выдаю я. — Ни тебе Лиги, ни тебе справедливости, ни тебе долгожданного сна. Не жизнь, а сценарий фильмов Тарантино!.. — бурчу себе под нос, собирая в охапку упавшее во время жесткого приземления одеялко.       А после одним на удивление ловким движением ловлю летящую обратно мне в руки подушку, кинутую, несомненно, уже Маринетт, но так и не попавшую в цель. Ибо не млею я и не замираю на месте, в отличие от той же Дюпэн-Чэн, в обществе Адриана обретающей способность мыслить лишь на краткие мгновения. Так что и летящий в голову «подарочек» поймать могу без труда.       Видно, я не человек, раз способна хотя бы пальчиком пошевелить после бессонной ночи и половины утра, проведенного в постоянной беготне и блещущего приключениями на одну известную точку. Ибо это — сверх силы пятнадцатилетнего подростка, застрявшего — к счастью или же нет — на неопределенный срок в мультипликационном Париже. Ну, ничего, бодрячком так бодрячком. Недо-помощница готова к новым открытиям и приключениям! Свежа как огурчик!       — Э, Ви? — спрашивает подошедший Адриан, склоняясь рядом с ничком распростертой на кушетке тушкой.       — Отстань от меня, смертный, я спать хочу, — бурчу в подушку, посильнее закутываясь в одеялко. Ничего, миру не сложно, он подождет!       — Я тебе сейчас дам «отстань», Вивьен! — возмущенно чуть ли не шипят неподалеку. — Мало того, что в коллеж не ходишь, так еще и спишь до обеда! — слышатся ворчание и какая-то слишком уж без ненадобности громкая возня.       — Сейчас уже четыре часа, — тихонько вставляет свое слово Агрест, во все глаза глядя на так непривычно разбушевавшуюся брюнетку, в обычные дни не способную спокойно и без тонны междометий произнести хотя бы односоставное предложение, а сейчас удивляющую наличием словарного запаса, включающего в себя больше, чем парочка бессвязных лепетаний. Но удивление длится недолго.       — А, я, да, обисапс! То есть: басипос! Нет! Спасо… Сапос…       — «Сапотис»? — елейно подсказываю подушке название одной из серий сериала.       — Н-нет!       — Значит, «спасибо», — вновь обращаюсь к мягкому другу, покрепче его обнимая.       — А… я… аг-г… а-а…       — Мы поняли, поняли, Маринетт, — спасая от позора вновь залившуюся краской до кончиков ушей бедняжку, лениво произношу, переворачиваясь набок и кладя под подушку руку, готовясь отправиться потчевать в гости к дядюшке Морфею. Но тут вдруг чувствую, как нагло оставляют без крова сначала одну мою ногу, а потом уже и вторую вместе с голенью. — Ну, Маринетт! — протяжно стону я, пытаясь вновь отвоевать права на одеяло. Тщетно.       Заспанная, с птичьим приютом на голове и изящно подчеркивающими глаза темными мешками, я, крайне недовольная безнаказанностью некоторых особо наглых особ, с гордым видом лишенной каких-либо способов укрыться или отомстить — а лучше бы все сразу! — восседаю по-турецки на пустой кроватке.       — Мне, между прочим, холодно.       — А мне, между прочим, все равно, — сварливо вторит Маринетт, все так же походя на помидорку, со скоростью света собирая некоторые разбросанные — не мной, конечно же, — вещи и старательно прикрывая, чем попадется, висящие на стенах портреты одной именитой модели.       В гнетуще-напряженной тишине, полной хлещущих искоса друг в друга молниями взглядов, голосок вновь решает явить свету Адриаш:       — Хм, Маринетт, а почему ты сказала, что Ви не ходит в коллеж?       На лице Дюпэн-Чэн расплывается сначала блаженная, а после бесовская улыбка.       Я недовольно поджимаю губы, принимая поражение, когда брюнетка ехидно отвечает, почти даже не отпуская дар речи с красноречивостью бороздить океаны грез:       — Вивьен… отстранена от занятий на две недели.       Глазенки блондина широко распахиваются, шокированные подобным для особо прилежных пай-мальчиков ударом вполне себе справедливого наказания.       — Но как? Почему? — все никак не хочет осознание впихнуться в светлую, буквально сверкающую нимбом голову.       Нехотя, но признавая крайнюю необходимость спасти свое чистое имя положение, я бурчу в ответ:       — Из-за того, что редко появлялась на занятиях.       — Ты хочешь сказать «вообще не появлялась даже в коллеже, не то, что на уроках»?       — Да, спасибо, Маринетт. Именно это и хотела сказать, — выразительно глянув на Дюпэн-Чэн, прямо-таки не наполняя до краев каждое слово сарказмом, с милым оскалом произношу я. — Но, вообще-то, в коллеже я появлялась!       — Ага, — соглашается невозмутимо Маринетт и совсем прямо-таки не ехидно добавляет: — Когда документы подавала, а потом, ссылаясь на сотрясение мозга второй степени из-за падения в кладовке, в срочном порядке покинула коллеж. И больше его так и не посещала.       — У меня много дел, — вторя брюнетке, невозмутимо оправдываюсь я.       — Таких, как поедание запасов сладкого пекарни, продавливания вмятин в диване или же постоянных пропаданий из дома, а потом и сования носа в различные опасные горячие точки? Да, признаю, Вивьен, это очень важные и полезные дела, — голосом матери заканчивает свое материнское назидание и порицание Дюпэн-Чэн.       И только я уже хочу защитить свою многострадальческую попранную честь, как все недовольство в удивлении резко машет на прощание ручкой, когда слышит чистейший веселый звон серебряных колокольчиков. Маринетт вмиг раскрывает рот, заливаясь до кончиков ушей краской, и старательно пытается не познакомить достоинство челюсть с добродушно раскрытыми объятьями пола. А Адриан все продолжает заливать солнцем розовую комнатку, задорно и щедро одаривая нас своим звонким смехом.       — Вы такие забавные! — через промежутки, стараясь восстановить сбившееся дыхание, выдавливает Агрест. Я смиряю его сочувствующим взглядом.       — Бедняжка. Видишь, Маринетт, вот поэтому я и не хожу в коллеж… Мне мое вменяемое психическое состояние еще в жизни пригодится.       Вышеупомянутая рыбка, не слыша, так и продолжает раскрывать и прикрывать рот.       — Да и тем более, на улице холодно, не хочется никуда идти, — продолжаю, после засмеявшегося не пойми от чего Адриана и воцарившейся далее приятной тишины.       — Холодно? — Маринетт вмиг обретает упорхнувший ранее в розовый закат дар речи. — Вивьен, там солнце светит!       — …А еще сугробы в жаркие объятья приглашают, — ехидно заканчиваю. — Не, друзья мои, я пас.       — Эм, Ви… там нет снега. — Недоуменно смотрю на Адриаша, видно, сегодня забывшего протереть утром глаза… Или нет. — Там осень. Середина. Солнышко и разноцветные листочки.       Я конкретно так выпадаю в большущий осадок.       — То есть, хотите сказать, что сегодня… сейчас… середина осени?       — Уже сказали, — бурчит Маринетт. Я же отрицательно качаю головой, отказываясь понимать, словно боясь отпустить спасательный трос разума и погрязнуть в пучине бесконечного водоворота безумия. Не-не-не! Мне дорог разум, дорог еще как!       — Ха-ха-ха! Какая смешная шутка. Разыграть меня решили? Нетушки. Вчера Рождество было, мои ноющие мышцы это прекрасно помнят!       С видом уверенного в своей победе глубоко отчаявшегося человека я стремительно бросаюсь через комнату, ловко выглядывая в окошко. В глаза от души со всего размаху бьет теплыми лучами яркое осеннее солнце.       — О… Охотно и с трудом… но верится… И плачется… — сползаю газообразной кашицей по стенке под окном, впечатываясь невидящим взглядом в пустое пространство. — И ни разу нелегко. Ну, вот вообще.       На грани отчаяния вглядываюсь в появившиеся добродушные зеленые глаза напротив, не понимающие, но все равно соглашающиеся с тем самым кивком, которым душевнобольных успокаивают и заверяют в хэппи-энде, скручивая руки.       О да, прекрасное начало конца. Все, как всегда, по-вивьенски, то бишь — грустно, непонятно, хуже некуда, бездна бездонная без дна. И от чего ж все опять пошло наперекосяк? Опять поменялось? Решительно не понимаю. Какая тогда сейчас серия? И почему?..       Перевожу взгляд на все так же сидящее на корточках напротив светловолосое ангельское создание.       — Не хочу показаться грубой… Но ты чего тут делаешь?       Ангельское создание расплывается в далеко не ангельской улыбке, однако вполне себе мирно произносит:       — Да так… Собираюсь с Маринетт спасать мир.       Где-то рядом кто-то с характерным звуком упавшего на пол мешка с картохой провожает отделившуюся от бренного тела душу в гости к белому свету.       Вот это я понимаю — по-вивьенски так по-вивьенски.